Глава 15. Тьма

      Саундтрек Eitan Epstein Music — Dark Mystery

Недалекое будущее              Ночной клуб закрыт: остатки алкоголя распроданы на прошлой неделе. Стена у входа покрыта свежим слоем краски. Никто не смог бы привести доказательств, но дворники любого района знают: рисунок с подписью бунтарки может привести на эшафот. По закону — никого, по логике — директора управляющей компании, на практике — дворника, в чью смену обнаружили неликвидированную символику террористов.              Люцифер вводит неверный код. День не морозный, но руки слушаются плохо, да и походка могла бы быть крепче. После трех попыток дверь открывается. В клубе никого. Подошвы липнут к немытому паркету. Кислый запах почти выветрился, но воздух до сих пор тяжелый.              Хрустнуло под ногой. Люцифер выругался, бросил пакет с продуктами на стол и, возможно, впервые в жизни взял в руки щетку и совок, чтобы собрать осколки. Уборщицу он отпустил следом за управляющим и официантами, выдав зарплату на два месяца вперед: осажденную столицу пока не бомбили, но у всех есть семьи.              На экране телефона высветилось имя отца. Люцифер хотел бы пропускать звонки от него, но Мими до сих пор под стражей. Суд позади, приговор вынесен. Самаэль звонил каждый день и сообщал о ходе дела, и Люцифер действительно старался поверить, что такие решения не целиком зависят от министра внутренней безопасности.              Люцифер сбросил звонок сразу после того, как услышал два слова. Он положился на отца: Самаэль никогда ему не отказывал и легко переступал черту закона. Но в этот раз, вероятно, он и не планировал помогать. Лишь оттягивал время, имитируя участие, дабы избежать вмешательства и уберечь сына.              Завтра казнь.              Люцифер знает, что он не единственный, кого беспокоит судьба Мими. Вики по ту сторону войны, но с ней связаться просто: в соцсетях она отвечает. Сдержанно, но без осуждения. Захотелось услышать голос.              Звонок от Вики может стоить ему жизни, но он не только не собирается смотреть на Мими и слушать, как отец говорит «Приступайте», но и вообще допускать присутствия школьной подруги в очереди на эшафот. Он организует побег Мими, и это тоже с большой вероятностью может стоить ему жизни.              Люцифер быстро находит страницу Вики, новый видеоролик с митинга в очередном городе не открывает. Какое-то количество любопытных или скучающих они собирают, и можно даже развлечь себя, разглядывая лица в поисках того, кому больше всех плевать, но чем раньше он напишет, тем больше шансов, что она успеет связаться с ним.              «Позвони мне, бунтарка хренова».              Почти все приятели Люцифера имеют хорошие связи и влиятельных родителей, но все они помнят о Вики, и добиться от них помощи оказалось невозможным: негласная статья может коснуться каждого, даже того, кто с деньгами и сын министра. Но найти пару наёмников с оружием и добыть простую информацию у него получилось.              Проклиная себя за вчерашний вечер, он принимает еще одну дозу таблеток и снова берет телефон. После первого звонка становятся известны время выезда и маршрут автозака.              Во время второго звонка выключается телефон. Люцифер тянется за проводом, но взгляд задерживается на стене у входа в клуб: что-то изменилось.              Почти одновременно с телефоном отключился экран камеры видеонаблюдения, который всегда работал круглосуточно.              Спустя несколько минут исчезло изображение с билборда напротив окна.              Через пятнадцать минут отключилось электричество.              ***              В пять утра включается свет. Вставать не хочется, спать — тоже, но даже если думаешь, что уже все равно, последствия нарушения распорядка удручают сильнее однообразия.              Кроме Мими в камере три человека: двоих незнакомцев подселили ночью, но и девушка заехала немногим раньше. Очередь на эшафот движется быстро, и то, что Мими больше месяца пропускает свою, вселяет надежду. Даже если хочется подумать, что уже безразлично, стоит поверить на слово — нет ничего хуже очереди на эшафот.              В шесть пятнадцать — завтрак. После одиночного сигнала электронного замка дверь приоткрывается. Каша теплая, соленая и сладкая, и Мими задумывается: а для чего их кормят? Очередь на эшафот движется быстро, выдай стакан воды и корку хлеба — ничего не поменяется. Проявление гуманности или сухость закона? В нормативах прописана соленая и сладкая каша — осужденный получит ее, даже если на переваривание времени не осталось.              После завтрака свободное время. Соседям по палате принесли письма. Люцифер писал дважды, в самом начале. В первом пообещал вытащить, во втором ответил иносказательно, что Дино все еще в плену у повстанцев. Свободное время дается тяжелее, потому что ложиться нельзя. В начале Мими почти не спала, сейчас готова спать постоянно.              Время обеда не пришло, но прозвучал одиночный сигнал электронного замка, и приоткрылась дверь. Мими и ее соседи по камере переглянулись, переговорили коротко, но остались сидеть на местах. Спустя несколько минут за дверью послышались голоса, чуть позже — крики.              Заключенные безоружны, но осуждены на смертную казнь. Бороться за жизнь — это естественно и потому правильно. Охранники вооружены, но заключенные хотят жить. Первый охранник не решился выстрелить и лишился оружия, второй выстрелил, но успел попасть только в одного заключенного.              Погас свет.              ***       

Саундтрек Klergy & Valerie Broussard — The Beginning of the End

The writing's on the wall starting a fire

'Cause all you really wanted

Was just to watch the world burn

So watch it burn

Вики Настоящее время              Последний город. Мы в двухстах километрах от столицы, и я знаю, что она — следующая. Этот город остался без защиты, как и четырнадцать предыдущих. Вчера мятежники беспрепятственно заехали в него и выставили военную технику у здания администрации. Следом приземлился наш вертолет. Мы вошли в здание — с оружием в руках, но не поднимая его; заняли кабинет губернатора. Спустя несколько часов организовали сцену и новый пункт сбора добровольцев на площади.              — Волнуешься?              Он спросил, чтобы поддержать, потому что знал ответ — держал мою ладонь и чувствовал, что волнуюсь. Все было готово к выступлению. Ополченцы заняли позиции для контроля безопасности, подтянулись горожане — смелых и любопытных, как всегда, набралось немного. В палатке мы остались вдвоем.              — Нет. Это не первый город. Я знаю, что говорить.              Мое первое выступление было эмоциональным, но нерешительным, второе и третье — пламенными. Реакция людей из города в город оставалась неизменной.              — Останешься здесь? — спросила я.              На первых митингах Маль не выступал, заявляя о себе молчаливым присутствием, — роли глашатаев были отданы генералу и мне. Отклик слушателей казался недостаточным, и я попросила его выступить. Маль говорил красиво и убедительно, но будто лишь для того, чтобы доказать мне неизменность реакции.              Но сегодня Маля с нами не было, и я действительно волновалась.              — Пойду с тобой, — ответил Бонт не раздумывая.              — Обними меня, — потребовала я, продолжая бегать глазами по тексту своей речи на экране телефона.              Бонт не подчинился. Я обернулась.              — А если я обниму — оттолкнешь? — спросила, прищурившись.              Его спокойный взгляд стал жестче, губы скривились в усмешке, но он крепче сжал мою руку и притянул к себе. Обхватил плечи, запустил ладонь в волосы и позволил прижаться к его груди.              Он изменился. Больше не запирал Бонта и не демонизировал Маля. Я так и не получила от него объяснений, но Бонт не был удивлен, когда впервые проснулся не взаперти, Маль — когда обнаружил, что Бонт получил доступ к его документам. Я, как и раньше, могла назвать его по имени с первого взгляда или первого касания, но чем сильнее ощущался контраст в словах, действиях и образе мышления, тем больше пугали внезапные моменты схожести.              Маль распорядился окружить столицу и отрезать все пути поставки оружия, топлива и продовольствия. Бонт проверил условия содержания военнопленных и приказал привести их к нормативным. Маль лично проводил жестокий допрос на гауптвахте после отбоя, Бонт на следующее утро приказал перевести офицеров в другую часть к остальным заключенным. Пропажу потенциальных носителей ценной информации Маль не прокомментировал.              Солнечный свет, отражавшийся от свежевыпавшего снега, после пары часов в полутьме палатки резал глаза. Подойдя к сцене, я удержалась от взгляда на площадь. После череды выступлений я выработала успокаивающий ритуал: сначала взглянуть на своих и приземлиться, затем — на Маля и воодушевиться, и только потом сжать в руке микрофон и направить взгляд в толпу.              Возле сцены стояла Джейн с телефоном возле уха и улыбалась — не своей обычной улыбкой, игривой или наглой, а совсем другой: светлой и тоскливой, меняющей больше глаза, чем линию губ. Она не участвовала в наступательных операциях и меньше других рисковала жизнью, но по мере приближения к столице я замечала ее с телефоном все чаще. Увидев нас, она сразу прервала звонок, выпрямилась и поприветствовала командира.              Генерал Фенцио уже поднялся на сцену, и мне потребовалось время, чтобы совладать с эмоциями, когда я узнала рядом с ним Дино. Он согласился на все предложенные отцом условия сразу после того, как узнал о заключении Мими. Пару недель назад его освободили из-под стражи и привлекли к работам в части, но я разговаривала с ним и знала, что он не стал сторонником восстания. Что бы ни привело его на митинг, это решение не было добровольным.              Маль говорил, что в столице остались члены Шепота, но их влияния не хватит для организации освобождения или побега Мими. Он обещал сделать все возможное, чтобы оттянуть вынесение приговора и освободить ее сразу после захвата столицы.              Я сомневалась, что Фенцио мог предложить Дино большее, — скорее всего, он использовал трагедию сына, чтобы ложью и манипуляциями переманить на свою сторону.              Приземления от взгляда на своих не вышло. Я быстро нашла Бонта: он, не спросив, безошибочно встал на то место сцены, которое всегда занимал Маль. Вот только вместо решительности, непоколебимости и убежденности в собственной правоте я встретила в его глазах беспокойство и бесконечную усталость. Воодушевиться не вышло тоже.              Я сжала в руке микрофон и подняла взгляд на зрителей. Толпой этих людей я бы назвала с большой натяжкой.              — Меня зовут Вики. Я знаю, как устроена власть, потому что моя мать — министр Уокер.              Глаза смотрят в экраны, на меня — сотни объективов. Снимают многие. Приземлиться не вышло, воодушевиться — тоже, но я повторяла эту речь десятки раз. Я верю.              Говорят, ручка могущественнее меча. Говорят, слова могут быть оружием. Говорят, слово может убить. Может быть. Но слова теряются в потоке информационного мусора.              — Моя подруга сейчас сидит в тюрьме в столице. Она работала в администрации города, никогда не нарушала закон. Ее муж отправился на войну с повстанцами, — голос дрогнул, я с трудом удержалась от взгляда на Дино, сделала короткую паузу, чтобы вернуть самообладание. — Она сидит в тюрьме и ждет суда по статье о содействии терроризму, ей грозит смертная казнь.              Глаза смотрят в экраны, на меня — десятки объективов. Многие перестали снимать, чтобы не забивать память телефона длинными роликами. Главное — картинка и движение, а перед тем как запостить, наложат музыку и добавят субтитров.              — Если вам кажется, что вас это не касается, если вы думаете, что ее казнят за дружбу со мной и она виновата во всем сама, я прошу вас выслушать меня. Я знаю, как устроена власть. Наше государство — не экономический проект и не зона контроля преступной группировки. Наша страна — жертва беспредела. Слабо организованного, жадного и жестокого.              Глаза смотрят на экраны и листают ленту. Я встречаюсь взглядами — с одним, другим, — их мало, но в ленте не все. Сомнение или скука? Любопытство или жажда зрелищ? Мои речи — набор слов, в лентах — набор картинок. Многозадачность — это суперсила современного человека, они впитывают информацию с легкостью, слышат все, что я хочу сказать. Они не напуганы — они привыкли к оружию в руках мятежников, которое чаще всего опущено. Они не вдохновлены — они привыкли к длинным речам.              — Я не скажу, что беспредел может коснуться каждого. Я скажу, что беспредел непременно коснется каждого. Слабо организованный, жадный и жестокий, он не выбирает жертв. Никто не придет и не спасет нас, пока мы не возьмем жизнь в свои руки. У нас есть оружие, военнокомандующий и тысячи людей, сражающихся за свободу. Столица осаждена, мы в шаге от победы, и лучшего момента не будет. Присоединяйтесь.              Глаза оторвались от экранов, но не все. Некоторые поаплодировали. Несколько человек начали выкрикивать вопросы, и Фенцио вышел вперед, а я отыграла свою роль. Постояв немного в стороне и убедившись, что лично ко мне вопросов у публики нет, я спустилась со сцены и вернулась в палатку.              — Ты звучала убедительно.              — Это неправда, Бонт. Я никого не убедила, — ответила я, не обернувшись.              — Никто не способен убедить того, кто не хочет убеждаться, — его голос прозвучал ближе, но шаги стихли. Я нуждалась в опоре. Одни равнодушные взгляды сменялись другими, в воспоминаниях мелькали воинские части, кабинеты, города, временные сцены и палатки, экраны смартфонов, ленты в соцсетях и кадры сражений.              Я обернулась. Мне была необходима физическая близость, чтобы вспомнить, что я человек, а не лицо революции. Хотелось снова попросить, чтобы он обнял меня, но я промолчала. Глотнула воды, покрутила стакан в руках, опустилась на широкий раскладной стул.              Бонт выглядел растерянным, будто не знал, куда себя деть. Ему не было места на войне, но он продолжал упрямо отыгрывать чужую роль. И пусть я не видела в нем фундамента и ориентира, главное, что объединяло его с Малем и отличало от многих других: в его глазах не было равнодушия.              — Мы занимаемся херней, Бонт.              Я ожидала недоумение или насмешку, но он лишь утвердительно кивнул в ответ.              — Я не верю, что им все равно. Они реагируют так, будто…              Мне нужно было собраться с мыслями. Казалось, я уже нашла ответ, но не могла поймать его и оформить в слова. Все менялось слишком быстро, а мне не за что было удержаться, не хватало опоры. Я сделала еще один глоток воды и подняла взгляд на Бонта. Он заметил, что мои руки дрожат, и тут же подошел вплотную и опустился на колени перед стулом. Взял стакан у меня из рук, отставил в сторону и спрятал мои ладони в свои.              — Они реагируют так, будто все это уже видели, — наконец произнесла я.              Бонт не ответил, а я наконец зацепилась за нужную мысль. Опасаясь, что она вновь ускользнет, я чуть выпрямилась и начала говорить:              — Прошло тридцать лет с прошлого переворота. Мир поменялся, а война — нет, по своей сути это тот же захват власти, только оружие подороже и поточнее, да информация быстрее разлетается. Но революция — это не смена власти, верно? Думаешь, люди не готовы к переменам? Думаешь, им надо доказать, что перемены нужны? — я заговорила громче: — Да их окружает цирк с пиздецом в главной роли! Посреди площадей трупы в петлях болтаются! Им под кожу системы наблюдения вживляют! Люди не настолько глупы и малодушны, как хотят казаться, но то, что происходит… не удивляет их, не побуждает к действию. Им кажется, что можно снова перетерпеть — и жизнь вернется в рамки допустимого.              — Но без них революции не случится, так ведь?              — Именно. Без них придет Малум, займет бункер Шепфорда, пересажает всех вчерашних мятежников и оставит репрессивные законы там, где лежали, потому что с ними удобнее. Чтобы случилась революция, нужно, чтобы все вышли на улицы.              Я усмехнулась ироничности своей мысли и продолжила:              — Почему никого не впечатляют казненные, болтающиеся на виселице? Да потому что их нет, они набор пикселей на экране, а проблема с трупом решается одним свайпом. А следом экран полижет нейросетевой кот, стабилизируя пошатнувшуюся психику. А следом эксперт по проектированию жизни расскажет, что трупы на виселице его ебать не должны, потому что не приблизят его к личной цели и внутреннему развитию. Люди больше не живут в реальном мире. Все знают, что есть только один способ вывести человека на улицу в двадцать первом веке.              — Забрать телефон?              — Забрать телефон.              ***

The world of men will fall, and all will come to darkness, my city to ruin

(The Lord of the Rings: The Fellowship of the Ring, 2001)

             Сразу после выступления мы вернулись в оперштаб — вероятно, последний на пути к столице. Маль вышел из вертолета первым и протянул мне руку. Как только мои ноги коснулись земли, он притянул меня к себе и прижался губами к макушке.              — Маль, мы занимаемся херней.              — Я слышал, — ответил он вполголоса. — У тебя есть предложения?              Даже когда идея обозначилась в мыслях, я не могла даже предположить, что можно сделать для ее реализации. Только навязчиво крутилось в голове короткое «они должны выйти на улицу». Маль до вечера пропадал в командном пункте, а я больше не занималась бесполезными роликами. Лежала, уставившись в потолок, выходила из казармы и хваталась за сигарету, до сих пор вздрагивая от доносившегося грохота. Возвращалась, брала в руки телефон и тут же отшвыривала его как причину всех заблуждений.              Маль вернулся в спальню глубокой ночью. Подошел к подоконнику, на котором я привычно сидела, раздраженно выхватил у меня сигарету из рук и выбросил в окно. Раньше он не был против табачного запаха.              — Ты изменился, — проговорила я, не возмутившись бессовестным нарушением личного пространства.              — У меня не больше трех часов на сон, завтра начинаем рано.              Я не ответила, но он не уходил, продолжая выжидающе изучать меня.              — Помнишь, ты сказал мне, что у тебя есть суперсила? Будь ты супергероем или суперзлодеем — ни те ни другие не обстреливают города ракетами. Да и нет до твоих ракет никому дела, пока они не летят в их дом.              — У тебя есть предложения? — он намеренно повторился. Он знал, как и я, что пустословие не работает, — мы убедились в этом на практике. В подтверждение догадок он повторил мои слова, сказанные Бонту: — Забрать у них телефон?              — Если это возможно… В твоих руках суперсила, а ты используешь для достижения целей грубые и первобытные методы. Не знаю, что за человек этот Малум и действительно ли он то чудовище, о котором говорил Бонт, но убеждена, что он человек старый. Мир изменился, его время прошло, а методы, которыми они с Шепфордом делили власть десятилетия назад, — больше не работают.              Хочешь революцию? Да все готово. Вокруг уже давно даже не цирк, а апогей абсурда. И не могут быть они настолько слепы, чтобы не видеть этого.              Пока любая проблема решается свайпом, они чувствуют себя в безопасности. Забери у них это. Забери клетку, в которой они держат мозг. Заставь их думать. Заставь их увидеть.              В твоих руках суперсила. Оружием ты запугаешь несогласных, но своей суперсилой ты добьешься гораздо большего.              Забери у них телефон. Забери компьютер, интернет и доступ к банковским счетам.              Заставь их выйти из дома.              Ты увидишь толпы на площадях. Останется только прикрыть их танками и заставить отступить военных, которые и сами давно готовы к переменам.              Я закончила говорить и тяжело дышала, даже не заметив, как соскочила с подоконника и выпрямилась, вцепившись в его края. Все сказанное казалось мне частью того самого абсурдного представления на своем пике, и я выискивала в глазах Маля реакцию, но, как всегда, не могла прочитать ни одной эмоции в непроглядно черной бездне боли, жестокости, решительности и веры.              — Хаос — явление довольно увлекательное, — ответил он со спокойной готовностью. — Легко подумать, что его можно использовать как инструмент, если грамотно им управлять, но истина в том, что управлять хаосом практически невозможно. Но воспользоваться…              — Они стянули в столицу всю военную технику. Они намерены защищаться, пока не начнут умирать от голода?              — Вероятно.              — Растянем на годы — жертв будет немало. Так мы достигнем быстрого результата, каким бы он ни был. Да, война коснется всех, но разве мы не этого добивались?              — Нетрудно будет догадаться, кто стоит за этой… диверсией. Мы сломаем образ борцов за свободу и получим звание — не скажу, что несправедливое, — анархистов и разрушителей.              — Пускай. Выйдут из дома, и им придется столкнуться с выбором. В худшем случае мы получим пятьдесят процентов сторонников. Все, что мы имеем сейчас, — девяносто девять процентов наблюдателей.              Маль замолчал и задумался. Бросил взгляд на телефон и усмехнулся.              — Это реализуемо. От одного до двух месяцев, и программа будет готова. Она будет распространяться по сети и выводить из строя все известные типы операционных систем. У нас есть наработки, нужно довести до рабочего состояния и распространить. В результате выйдут из строя компьютеры и телефоны, подключенные к сети, автоматизированные системы управления части объектов инфраструктуры. Не исключено, что она затронет часть современных систем жизнеобеспечения.              — И город погрузится во тьму, — пробормотала я, усмехнувшись.              *** Месяц спустя              Каждый вечер он прогуливался вдоль берега, не пренебрегая вечерней активностью даже в дождливые дни. Пепельная седина и глубокие морщины безошибочно выдавали возраст, но бодрый шаг, подтянутая фигура с безупречной осанкой, свободная светлая рубашка, небрежно застегнутая не до конца, изящные мокасины и дорогие аксессуары — все говорило о хорошем здоровье и вкусе к жизни. Самый давний постоялец ни с кем не общался — вероятно, не знал языка; всегда ограничивался короткими вежливыми фразами на английском. Персонал привязался к нему: он ежедневно в течение многих лет оставлял щедрые чаевые. Он часто звонил кому-то, но у него никогда не было посетителей.              Отходя от корпусов пансионата на пару километров, он занимал столик в прибрежном ресторане и заказывал стакан бренди. В рамках вечернего ритуала он совершал несколько звонков. Последние два года, не пропуская ни одного вечера, он получал сообщение с фотографией маленькой девочки, пересылал их другому адресату и неизменно перезванивал, чтобы удостовериться в получении и узнать о новостях. Шейден Малум мог доверить отправку фотографий человеку, который делал снимки, но предпочитал делать это сам, чтобы избежать задержек между просмотром фотографии и традиционной вечерней беседой.              В этот вечер ритуал впервые был пропущен — новая информация требовала немедленного вмешательства. Малум не сомневался, что держит мальчишку под контролем, но информация поступила не от того человека, на которого он рассчитывал, и это заставило его волноваться.              — Добрый вечер, Маль. Пришло время поделиться со мной изменениями в планах.              Разговор продлился недолго, и не нашлось бы стороннего наблюдателя, кто заметил бы перемену в эмоциях старика. Но Малум негодовал. Оборвалась лишь одна ниточка, и в целом план остался неизменным, а его осуществление даже немного приблизилось. Однако он абсолютно не был подготовлен к последствиям этой корректировки. На войну потребовалось много ресурсов, и приближение ее завершения не сокращало расходы достаточно, чтобы отстроить заново всю систему.              Долгого анализа не требовалось, вариант решения обозначился лишь один, и Малум сделал еще один звонок. Он осознавал, что при всем таланте мальчика осведомленные противники сумеют его остановить.              — Добрый вечер, брат. Рад, что после стольких лет ты до сих пор оставил мой номер в разрешенных контактах.              Звонок прервался через сорок две секунды после начала, и Шейден Малум так и не сообщил главе партии о готовящейся масштабной хакерской атаке.              Малум засмеялся, спрятав лицо в ладонях. Официанты переглянулись с доброй улыбкой — раньше пожилой посетитель не позволял себе публичную демонстрацию эмоций. Одна из девушек подошла к нему, продолжая широко улыбаться, и учтиво спросила, не желает ли он дополнить свой заказ, втайне надеясь, что он поделится радостью и удовлетворит любопытство.              Он вежливо отказал, в уголках его глаз углубились морщинки — так время отмечало людей, которые часто улыбались. Шейден Малум умел располагать к себе людей, и девушка отметила, что он совсем еще не старик.              Несколькими часами позднее она любовалась закатом в одном из роскошнейших номеров пансионата. Чуть вздрогнула, когда он заговорил, — думала, что давно уснул.              — Я предусмотрел многое, — он говорил на английском, — хотел, чтобы она поняла его. — Я знал о его ненависти, учитывал его выдающиеся способности. Рассчитывал на его талант вести за собой.              — О ком вы, мистер Малум?              — Я не позволил себе недооценить его талант и интеллект. Но абсолютно упустил из внимания, насколько глубоко и искренне ему плевать на людей и последствия этой войны.              ***       

Саундтрек Pixies — Where is my mind

Вики              Адъютант сообщил, что командир ждет меня в командном пункте. Несмотря на мое непосредственное участие в войне, эта зона оставалась для меня запретной. Догадки сменяли одна другую весь путь до корпуса, самые очевидные заставили пульс разогнаться от волнения и предвкушения.              В просторном помещении никого не было. Целую стену занимали мониторы. Каждый из них транслировал запись с камеры видеонаблюдения. На экранах сменялись улицы, квартиры, офисы, рестораны, магазины, автомобили, пункты управления подстанциями, и я узнала много знакомых мест Оушен-Лэнда.              Дверь захлопнулась, погас свет.              — Я назвал его Darkness.              Без комнатного освещения изображения на мониторах различались лучше, но я засомневалась в причине потушенного света, когда услышала голос Маля. Он сказал это низко и хрипловато, как говорил только в самые важные и интимные моменты. Возможно, такие же чувства он испытывал в эти минуты, и позвал меня, потому что желал разделить их со мной. Предположение быстро опроверглось бы доводами рассудка — его отношение к разрушениям пугало до мурашек, но он подошел ко мне вплотную, откинул волосы с левого плеча и коснулся губами кожи шеи. Сердце разогналось сильнее, волнение, страх и предвкушение смешались в плохо контролируемую волну возбуждения, я отклонилась чуть назад и тут же встретила его объятия.              Его рука легла на мою талию, губы мягко проскользили вдоль шеи к уху.              — Первые сообщения отправлены сотне случайных абонентов, — я прикрыла глаза. — Больше не нужно — первая отправка должна остаться незамеченной для систем безопасности.              Давление его ладони на моем животе усилилось, он сместился выше — к солнечному сплетению, очертил изгибы груди, на пару секунд замер возле ключицы. Его рваный выдох коснулся моей кожи, и вместе с моим тихим стоном он едва слышно простонал тоже, ладонь поднялась к шее до линии челюсти и заставила запрокинуть голову, осторожно, но твердо.              — Не закрывай глаза. Смотри за мониторами.              Его губы снова коснулись моей шеи, учащенное дыхание выдавало волнение.              — Посмотри на четвертый монитор в третьем ряду сверху.              Ресторан на центральной улице, я была там однажды. За время осады в нем организовали пункт гуманитарной помощи — раздавали бесплатное питание. На моих глазах посетители один за другим стали доставать из карманов смартфоны и недоуменно вертеть их в руках, переглядываясь друг с другом. Вскоре экран стал темно-серым: сигнал с камеры пропал.              Одна из камер видеонаблюдения была установлена в больнице, и как только я это обнаружила, не могла переключить внимание — в ужасе наблюдала за изображением холла рядом с ресепшеном. Погас монитор у администратора. Потухли экраны смартфонов у пациентов. Отключился свет. Пропал сигнал с камеры видеонаблюдения.              Останавливались автомобили. Гасли рекламные щиты и вывески. Оценить последствия не получалось — один за другим мониторы погружались во тьму.              Когда погас последний монитор, Маль не дал мне развернуться к нему. Твердой рукой он усилил давление на моей шее, второй обхватил талию и прошептал:              — Я дарю тебе этот небольшой хаос и долгожданную свободу.