Пепел

Руки рваными, чудь истеричными движениями врывались в обугленную черно красную дыру, что зияла у него вместо нижней части левого лёгкого. Он много читал о подобном когда был ещё подростком, может и в студенческие годы, но явно уже с меньшим запалом. Само выражение тогда привлекало его разум и заставляло фантазию рисовать красочные больные картинки психоэмоциональных соматических разрушений. Но увлечение, как это часто бывает, так и осталось лишь увлечением и горкой прочитанных книг где-то в сохранённых файлах старого ноутбука. Все казалось таким нереальным и невозможным, ведь он никогда не видел этих самых больных разрушающихся, как не видят теперь его разрушений другие люди. Кажется, что пепел находится везде: в виде пыли на всех поверхностях захламлённой квартиры, в волосах, придавая каштановым волосам оттенок седины, в одежде, пробуждая желание перестирать все ещё раз, кажется уже в седьмой раз. Но пепла нет. Быть может даже лёгкий запах гари лишь иллюзия. Игра больного, убитого горем ума. Поднимаясь с пола с мыслью лишь о том, что нужно собираться на работу, даже если эту ночь, как и прошлую он то ли мешком, то ли трупом пролежал на холодном дощщатом полу. Почки ныли от переохлаждения, мышцы не слушались, в колове раздавался непонятной природы шум и треск - встать получилось с четвёртой попытки. Рубашка, пропитанная запахом дешёвого порошка, облегла вохкую от холодного пота спину, тонкие пальцы обхватили ручку плоской кожаной сумки, сжимая её до появления мелких красных пятен на бледной коже. Он стоял снаружи то ли собираясь с мыслями, то ли борясь с желанием вернуться на уже полюбившийся пол. Тихий скрип двери подъезда, мерный стук капель води раздающийся по всей лестничной клетке и мутная грязь сползающаяся к исписанной стене, все это смешивалось к тяжёлым дыханием поднимающейся вверх женщины на спине которой проросли тускло фиолетовые кристалы. Она шла, с каждым шагом все сильнее сжимаясь и словно притягиваясь вниз, пока не дошла до двери, соседней той, из которой летел пепел. Узкий лоб, испещрённый глубокими морщинами приложился к холодному металлу двери, а рука, покрытая небольшими желтоватыми пятнами медленно открывала замок ключами на маленьком колечке, на каких обычно продаются дешёвые брелоки. Одновременно с бесшумным отворением входной двери кристалы на спине покрылись белесой плёнкой с алыми разводами и втянулись в лёгкую растянутую кофту женщины. А пепел все сыпался, и казалось что к каждым шагом к выходу пространство все больше заполнялось им, вот опять жалобный скулёж двери и в лицо бьёт морозный ветер. Взгляд светлых глаз направляется в тяжёлое темносерое нечто, заменяющее небо и скрывающее за собой недавно поднявшееся солнце, а колючий снег цепляется за ткань чёрного пальто. Скрип под ногами успокаивает воспалённые мысли, но холод, кажется, лишь сильнее раздирает цепкими лапами дыру, заставляя содрогаться и глубже кутаться в негреющую одежду Старая остановка встретила толпой сонных, хмурых и чуть замерзающих людей, также ждущих свои автобусы. Можно глянуть на любого человека и в зависимости от возраста сказать куда он едет. Никаких неожиданностей, никакой непредсказуемости. Фары маршрутки, подъехавшей к толпе, воинственно прорезали зыбкий туманный воздух жёлтым светом и люди, с не меньшей воинственностью, стали пропихивать свои тела в и без того полном пространстве. Крики, ругань, косые взгляды и громкие просьбы передать за проезд. Так себе атмосфера на самом деле. Ручка сумки натянулась до предела и грозилась оторваться, но толпа пропихивала худощавое тело дальше по салону. От запахов хотелось вырвать или сбежать, но оба варианта в его положении были недопустимы. От неизбежного, но все же неприятного физического контакта хотелось сорвать с себя кожу, разодрать до кровавых полос. Под шапкой, в волосах, копились и собирались в стайки капельки пота, вызывая желание желание выкинуть этот элемент в маленькую закупоренную форточку, но начинающий усиливаться снегопад намекал на глупость подобных действий. Кажется понедельник давно не давался ему так тяжело, а ведь это всего лишь утро. На работе его как всегда ожидает яркий монитор и бесконечные таблицы. Огромные, скучные табличные базы данных, которые он будет редактировать до семи вечера, после чего час будет ехать в точно такой же забитой маршрутке до все той же остановки, прийдя домой от он снова разогреет гречу и поджарит яйцо, а потом снова ляжет на пол дос следующего утра, может правда в душ ещё сходит, но это уже по состоянию. Глаза непроизвольно закрываются, а голову так и тянет к руке, держащейся за поручень и так. В относительно комфортном состоянии проходят наверное минут двадцать от поездки, после которых в бок попадает локоть тучной женщины упорно пробирающейся к выходу. Кажется он спал нормально в последний раз дня два назад, а может неделю, кто ж знает. Музыка из наушников студента стоящего рядом заставляет немного морщится от количества крепкий изречений и пошлости, но отойти просто напросто некуда. Работа как и ожидалось. Сопровождалась лишь болью в глазах, мерным тихим клацаньем клавиатуры и дешёвым кофе из стикера, залитый явно недостаточно горячей водой. И так день за днём: пол, стикер кофе, люди, яркий монитор, один приём пищи и пепел. Так прошла неделя, так пройдёт вторая и далее по порядку, а дыра все растёт и вот она уже затрагивает сердце. Кажется во вторник третьей недели, поднимаясь в свою квартиру он увидел открытую дверь соседей и служащих полиции, о чем-то переговаривающихся между собой, которые заметив его замолчали и обратились с просьбой рассказать по поводу, как оказалось, ныне убитой своим мужем, той хрупкой женщине в тонкой кофте и пятнами на руках. Женщине с мутными фиолетовыми кристалами, кристалами, что не видны для других, как и его собственная зияющая дыра размером во все левое лёгкое. Он отвечал на вопросы, хотя что было отвечать, когда ничего не знаешь? Его поблагодарили за содействие и отпустили по своим делам. К грече и полу, старой грече и пыльному полу. На следующий день на подоконнике в пролёте появились горшки с цветами выставленные из теперь уже пустующей соседской квартиры. Через неделю цветы начали немного подвядать. Ещё через три дня, он стоит перед горшками десять минут. На следующий день он стоит перед ними уже кажется минут двадцать. А потом на его пыльном полу, среди гор пепла появляется небольшой фиолетовый горшок с сансевиерией. Кажется через день цветок был полит недопитым зелёным чаем, который он заварил себе впервые за последние два месяца и переставлен на очищенный он мелкого мусора, потрепанных книг и бумаг подоконник. Кажется теперь, приходя домой он ставил цветок рядом с собой за ужином и поджарено уже было два яйца. Кажется через две недели он протёр полы и спал на кровати, а ещё он позавтракал, и все равно, что его вырвало буквально через пять минут, сама суть, что второй приём пищи попробовал существовать в его жизни уже немного будоражит. Чуть позже он раскрыл шторы на окнах в кухне и прийдя домой сел за давно брошенную книгу, поглядывая на плотные темно-зелёные листья нового друга... нового родственника? И не важно, что книга так и не будет дочитана. В один из дней он задержится, чтобы зайти в цветочный магазин и купить новый горшок синего цвета и специальную землю для суккулентов, а потом, поздно вечером, бережно пересадит растение, выставив чужой горшок обратно на подоконник лестничной площадки. Пепла в квартире стало меньше, света напротив больше. Боли в груди стало меньше и кажется дыра постепенно, будто нехотя, затягивалась. Он снова сядет за блокнот с карандашом, он приготовит себе завтрак теперь уже не один раз и даже не выблюет его, он поменяет постельное белье и распределит валяющиеся книги на полках. Все снова станет почти как раньше, но лишь почти, потому что «как раньше» не бывает. Потому что раньше в его жизни имела место любовь: к другому, к себе, к своему делу. Потому что раньше он по утрам зарывался тонкими пальцами в иссиня серные кудри и с нежностью во взгляде смотрел в любимые черты. Раньше он жил в светлой квартире с просторной спальней, ходил на выставки чужих работ и создавал свои, неплохо зарабатывая на любимом деле. Раньше, в той светлой квартире, в той светлой жизни глаза вечно цеплялись за зеленные оттенки различной зелени надодящейся повсюду, начиная с самой прихожей и за яркие, искрящиеся радостью синие глаза. Кажется он снова начал рисовать. И пусть бросать работу ради этого он уже не будет, желая оставить любимое дело в виде хобби. И пусть вместо вездесущей зелени у него будет лишь один горшок с сансевиерией, а в любимые глаза ему больше не заглянуть никогда, разве что просматривая старые фото, но пепел больше не просачивается через через входную дверь, разлетаясь по всей лестничной клетке, а дыра, пожирающая его изнутри оставила после себя лишь крупный рубец. Иногда хотелось лечь на холодный пол, но стоя посреди чистой светлой комнаты новой квартире, находящейся куда ближе к работе, он смотрел на небольшое растение и садится рисовать. Рисовать её. И пусть это не решение проблем, в этом он находил свой выход, для него это было словно возможность вдохнуть под водой или увидеть свет в тягучей темноте ночи. Возможно когда-нибудь он сможет проститься с прошлым, но пока не отрицается факт существования будущего и настоящего, может не все так уж и плохо?