мёртвый рассвет

      Ночь разливается за окном масляными чернилами. Мрак топит в своём холодном чреве истлевающий день.       Правда ли, госпожа Наруками Огосё, что боги не ведают ни страха, ни скорби? Не смыкают веки перед лицом изуверства? Вознесённые над временем, рождённые из пепла и стали, подчинившие себе жизнь и смерть, видели ли они место, над которым не восходит солнце?       Небо здесь красится в алый, будто пронзённое остриём меча, и тишина содрогается от какофонии звуков, стонов, рокота под весом рухнувших башен Кхаэнриха. Катаклизм расползается по Тейвату чернильной опухолью, проходится полчищами чудовищ, выжигает страны кусок за куском, будто саранча.       Видела ли ты, что бывает с теми, кто не молится своим богам, госпожа Наруками Огосё?       Когда Эи открывает глаза, снова оказывается в самом ее эпицентре — в кровавом чреве трагедии, которую не выжечь огнём со страниц континента. Земля развёртывается под ногами, воздух горит в лёгких, мир медленно рушится: вместе с не её изломанным телом, рухнувшем наземь, с треском не её костей, с криком, разрывающим горло до хрипа.       В вакууме Эи не сразу понимает: это кричит она сама.       Но хрустальные глаза Макото больше не видят, а сквозь разбитую грудную клетку прорастают кровоцветы. Эи хочется протянуть руки и коснуться её выбившихся из косы прядей, стереть с омертвело-бледных щёк пунцовую краску, согреть дрожащими ладонями чужие — остывающие и безжизненные. Собрать драгоценные секунды в кулак, будто рассыпанный бисер, и замуровать их во времени, но чем крепче она сжимает, тем сильнее режет пальцы; и бутоны осыпаются, расползаются терновыми ветвями вдоль линий чужих вен. Перед глазами — пепел, укрывающий поле битвы, будто одеялом, и багровая кровь, въедающаяся в землю, расползающаяся кругами на шёлковых рукавах белоснежного кимоно.       Эи зажимает губы руками и будто задыхается: Макото любила белый цвет.       Одежды семерых вознесённых; величественные колонны Селестии; метки самураев, идущих на смерть, — белые.       В белом кремируют.       Кошмар на грани безумия — этот мир герметичен и пуст, как карточный домик. Тории рушатся за её спиной, расползаются кровавым маревом у самого горизонта, звёзды срываются с неба, взрываются бесконтрольной злобой на изнанке век, клокочут рьяным бессилием. Горло обжигает животным ужасом, когда чей-то чужой надломленный хрип достигает слуха.       Разве м ё р т в ы е умеют разговаривать?       Запелененные туманом, неестественные фигуры выплывают из-под земли, тянут костлявые руки, кривят беззубые рты в остервенелом крике. Белые призраки, обезличенные и пустые, такие же, как она сама.       Разве есть у н и х имена?       Эи кажется, что под ступнями трещат чужие кости. Дыхание давит на грудь, будто тяжеловесная гиря. В этом липком холоде, целующим мокро и глубоко, не согреться даже с тысячами костров. Она скользит невидящим взглядом по мёртвому лицу и хочет верить, что не узнаёт. Но тысячеглазая смерть смотрит на Эи сквозь чужие остекленевшие зрачки — стоит лишь коленопреклонно рухнуть перед её ликом. Маленькая Тиё, отравленная скверной, прячет под одеждами туго перевязанный обрубок руки, вцепляется когтями-спицами в подол кимоно и плачетплачетплачет.       Тень Сайгу за её спиной покачивается и хрипит порезанным горлом.       И смех её смешивается с гулким треском горящих хижин.       И Эи, задыхаясь от металлического привкуса под языком, смеётся вместе с ней.              — …куда ночь, туда и сон, помнишь?       Когда Эи просыпается, голос Сасаюри звенит в ушах, будто мантра; его тёмная фигура нависает над ней и прикладывает ко лбу мокрую тряпку. Грудную клетку дерёт, как от огня. И будто бы зудит под рёбрами то, что люди называют сердцем. Снова и снова: багряный калейдоскоп кошмаров, запирающих её во тьме, будто в склепе.       Сасаюри сторожит её покои, будто цепной пёс, — с заходом до бледной полоски света на горизонте. Не как генерал сёгуна или её первое доверенное лицо — нет, это глубже зудящей плоти — не разодрать и не вычесать; разделённое на двоих с того дня, как опустела поляна под цветущей сакурой, выжженное кострами, выстраданное обещанием, скреплённое касанием губ к своим-чужим ранам. Нужное им обоим, как кислород. Упрямо и самоотверженно, он прикладывается затылком к наглухо прикрытым сёдзи и слушает тишину в надежде, что ужасы, навещающие её, сегодня не нарушат покоя.       Она стойко прятала слабости в ворохе смятых одеял и под плотным слоем пудры, будто натягивая на лицо бетонный каркас. Беспристрастно выслушивала отчёты членов комиссии и рубила с плеча, отчитывая за малейшее неповиновение так, как никогда не сделала бы Райден Макото; затыкала чужие рты и упрямо молчала сама, когда отчаявшиеся вымаливали у своего архонта помощи, бесцельно блуждала часами по залам Тэнсюкаку после заката, но не осмеливалась взглянуть в глаза своему отражению. Потому что сломленная богиня, покинувшая тень, принявшая имя Баал, как своё собственное, никогда ею не была.       Потому что — Сасаюри лучше прочих знал, — больше сочувствия и жалости она хотела, чтобы хоть кто-то назвал её своим именем.       Когда она сжимала ладони, и молнии обрушивались на землю градом стрел, и солнце тонуло в тёмных штормовых водах, будто простреленное, Сасаюри говорил: «Ты всегда можешь на меня положиться». Эи смотрела на это-самое-солнце в его янтарных глазах и отвечала: «Да».       Сасаюри шумно вздыхает, и Эи поднимает на него взгляд.       — О н и снова снились.       Смех вырывается из горла — лихорадочный и звонкий, режущий, как наждачная бумага. И кимоно прилипает к раскалённой спине, и дрожь сотрясает бренное тело, и соль разъедает искусанные губы. Она думает, что сходит с ума. Что эрозия, дарующая забвение, гуманнее. Она думает, что сама Селестия вырывает из её груди то, что принято называть душой.       Селестия, которую она презирает. Селестия, которая молчит.       Боль размножает её на части.       Боль пожирает нутро сильнее эрозии, которой страшатся архонты, выжигает страшнее клейма, выворачивает голосовые связки и разносит её маленькую вселенную в клочья. Эи хватает губами холодный воздух и беззвучно, будто в трансе, шепчет его имя. Вдавливает глазницы до боли, чтобы вытравить из памяти морок, собирая осколки рваных фраз, оброненных им. Она прикладывается к груди Сасаюри, впиваясь руками в его хаори, сминая омертвелыми пальцами грубую ткань до скрипа.       Ладони Сасаюри, смоченные слезами, благоговейно гладят щёки:       — Нужно уметь отпускать тех, кто ушёл, Эи.       Нужно, нужно, нужно.       А ты смог?       Научи меня справляться с тем, что люди называют скорбью, и я соберу своё сердце из тысяч погребённых в пепле рассветов и могил. И тогда, убаюканная тысячеглазой пустотой, я утоплю взращенную тобой человечность, чтобы не слышать ее заливистого плача.       И не почувствую вины. Не почувствую ничего.       И бледные тени, тянущие костлявые руки, умрут с рассветом и больше не вернутся.       Ты же действительно р е а л е н? Ты же действительно не погиб тогда?       — Этому никогда не научиться, Эи. Я знаю.       Сасаюри смеётся.       — Я не смог, — его ладонь накрывает её плечи, дыхание обжигает влажную кожу шеи. — Сейчас невыносимо болит, всегда будет болеть. Но станет легче, хотя бы немного, но станет.       Будто срывая сросшиеся с кожей бинты, которыми она наивно пыталась закупорить чувства, как открытую рану. Думала, если не притрагиваться, не говорить, не вспоминать, она непременно затянется сама — нужно лишь время. Даже если потеря скребётся меж рёбер истошным воем, даже если пробоину эту не залатать ни богам, ни демонам, даже если провернуть в груди рукоять клинка, — ещё немного, ещё чуть-чуть.       Всегда будет нужно ещё.       И всегда — недостаточно.       Там, снаружи — пьянящий аромат расцветающей сакуры, ветвями-пальцами держащей небо над выстраданными землями Инадзумы. Там, снаружи — тонко шелестят в её пышных ветвях желания тех, кто жив благодаря сложившим голову ради вечности, которую обязан беречь новоявленный архонт.       Эи знает: боги не лучше человека.       Сасаюри знает: боги тоже умеют плакать.       Когда Райден Эи открывает глаза, темнота ласково приглаживает её по затылку. Невесомо накрывает подбитым крылом, спуская боль с поводка, и растворяется в громкой тишине с восходом. А вместе с ним и кошмар, уродливо скалящийся, захлопывает свою гнилую пасть.       Сасаюри закалывает её волосы кандзаси. Сухие губы невесомо прикладываются к виску. Эи произносит молитвенным шёпотом глухое «спасибо», и в кончиках пальцев расходится холод.       На горизонте рдеет мёртвый рассвет.