Эпилог

Падение было бесконечным. Ледяной туман, забивающий легкие, внезапно сменился оглушительным ударом о поверхность воды. Холод. Пронзительный, парализующий, первобытный холод. Я чувствовал, как эта ледяная вода смывает с меня лето, запах сосен и пыль заброшенного бункера. Она затекала в уши, жгла глаза, вытесняя из сознания образы пионерских галстуков и гипсовых горнистов. Я пытался нащупать руку Алисы, но вода была слишком плотной, она разделяла нас, утягивая меня на дно, в абсолютную, черную пустоту. А потом пришел звук. Это не был перестук колес или шум прибоя. Это был ритмичный, раздражающий писк. Пик... Пик... Пик... И тяжелое, механическое шипение, словно кто-то рядом мерно качал старый кузнечный мех. Я открыл глаза. Свет ударил по зрачкам, как раскаленный нож. Я тут же зажмурился, чувствуя, как по щекам потекли невольные слезы. Горло горело, словно я наглотался битого стекла. Попытался пошевелить рукой, но она была тяжелой, как свинец, и что-то острое впивалось в вену на сгибе локтя. — Очнулся... Доктор, он пришел в себя! Голос был женским, но это не была Алиса. И не Ольга Дмитриевна. Голос был сухим, профессиональным и бесконечно чужим. Я снова заставил себя приоткрыть глаза, постепенно привыкая к стерильной белизне потолка. В нос ударил резкий, тошнотворный запах спирта, хлорки и лекарств. Никакой хвои. Никакого речного тумана. Я повернул голову. Рядом с кроватью стояла женщина в белом халате, она быстро перебирала какие-то трубки, идущие к монитору. Монитор... Тот самый писк шел от него. — Где... — я попытался сказать слово, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. — Тише, Артём, не пытайся говорить, — мягко сказала медсестра, прикладывая прохладную руку к моему лбу. — У тебя трубка была в горле, сейчас всё будет саднить. Ты в больнице. Ты был в коме двенадцать дней. Двенадцать дней. В голове словно что-то взорвалось. Двенадцать дней в «Совёнке». Я посмотрел на свою руку, свободную от капельницы. Она была... другой. Пальцы длиннее, суставы крупнее. На предплечье виднелся старый шрам, которого не было в лагере. Я коснулся своего лица — колючая, жесткая щетина, впалые щеки. Я не был тем семнадцатилетним пареньком из электрички. Я был мужчиной. Лет двадцати пяти, может, больше. Ужас, более глубокий и черный, чем тот, что был в бункере, накрыл меня с головой. Если я здесь, если это — реальность... то где она? — Алиса... — прохрипел я, пытаясь приподняться. Тело отозвалось острой болью в мышцах, которые, казалось, атрофировались за время неподвижности. — Где... Алиса? Медсестра нахмурилась, записывая что-то в планшет. — Тебе нужен покой, Артём. Твои родители уже едут. Ты попал в серьезную аварию на трассе, это чудо, что ты вообще выкарабкался. — Алиса! — я дёрнулся сильнее, игнорируя протесты тела. Катетер больно натянулся в вене. — Рыжая... Двачевская... Она была со мной! В поезде! В лесу! — Артём, успокойся, — в голосе медсестры прорезалась тревога. — Ты был один в машине. Никакой Алисы не было. Вероятно, это галлюцинации после травмы головы. Это часто бывает при затяжной коме... мозг достраивает образы. Она потянулась к шприцу, чтобы ввести мне успокоительное, но в этот момент мой разум, всё еще затуманенный "Совёнком", выдал единственную четкую команду: Найти Алису. Я не мог позволить ей стать "галлюцинацией". Я чувствовал вкус её губ. Я помнил, как она плакала в бункере. Если я соглашусь с тем, что её нет — она исчезнет навсегда. С рыком, которого сам от себя не ожидал, я рванул руку. Игла выскочила из вены, брызнула кровь. Медсестра вскрикнула, отшатнувшись. Я буквально вывалился из кровати на ледяной линолеум, ноги подкосились, но я уцепился за тумбочку, опрокидывая стакан с водой. — Артём! Немедленно вернитесь! — она бросилась к кнопке вызова. Я не слушал. Шатаясь, держась за стены, я вывалился в коридор. Коридор больницы встретил меня слепящим неоновым светом, который рикошетил от белых стен, вонзаясь в глаза тысячью игл. Мир плыл. Пол под ногами казался зыбким, как палуба той тонущей лодки в густом тумане. Я шел вдоль стены, оставляя на ней кровавые мазки от вырванного катетера, и в голове моей пульсировало только одно имя, выжженное на подкорке: «Алиса». — Где она?! — попытался крикнуть я, но вместо голоса из пересохшего горла вырвался лишь наждачный скрежет. Я заглядывал в каждое застекленное окошко дверей. Палата за палатой. Старики под капельницами, спящие люди, пустые койки. Сердце колотилось в горле, оно не верило мониторам и медсестрам. Оно знало: мы упали в воду вместе. Мы не могли разделиться. Если я здесь, значит, и она должна быть где-то поблизости. За спиной слышались крики, топот бегущих ног — медперсонал поднял тревогу. Но я был не в том состоянии, чтобы мыслить рационально. Я толкнул следующую дверь, почти упав внутрь. Это была палата интенсивной терапии. Здесь было тише, чем в моей, и пахло чем-то гораздо более тяжелым. Огромное окно заливало комнату холодным светом пасмурного дня — никакой летней неги, только серое зимнее небо за стеклом. И там, на кровати, среди переплетения проводов и мерного шипения аппарата ИВЛ, я увидел её. Мир на секунду замер. Писк в моих ушах синхронизировался с ритмом медицинских приборов в этой комнате. Это была Алиса. Но не та семнадцатилетняя девочка-ураган с рыжими хвостами. Из-под белой больничной простыни проглядывали очертания тела взрослой женщины. Лицо её осунулось, скулы стали острыми, кожа — пугающе бледной, почти прозрачной. Рыжие волосы, лишенные солнечного блеска «Совёнка», разметались по подушке тусклым, выцветшим ореолом. Она казалась хрупкой, как надтреснутый лед. — Алиса… — я сделал шаг к ней, колени подкосились, и я рухнул на край её кровати, вцепившись пальцами в поручень. На тумбочке лежала медицинская карта. Мой затуманенный взгляд выхватил сухие строчки: «Двачевская А.М., 26 лет. Диагноз: последствия тяжелой черепно-мозговой травмы… Дата поступления: 14 июля». Июль. А за окном был январь. “Шесть месяцев. Она пролежала здесь полгода.” Холод, настоящий, ледяной холод реальности прошил меня насквозь. Мои двенадцать дней в лагере были её шестью месяцами здесь. Пока я проживал с ней «Совёнок», пока мы танцевали и бежали через леса, её тело медленно угасало в этой стерильной коробке. Она ждала меня. Все эти сто тридцать четыре цикла… она просто ждала, когда я приду. Я протянул дрожащую руку и коснулся её ладони. Она была тонкой, почти невесомой, и такой холодной, что у меня перехватило дыхание. — Алиса, — прошептал я, и слёзы, которые я сдерживал всё это время, наконец обожгли щеки. — Слышишь? Мы вышли. Мы сели в поезд. Я нашел тебя. Проснись… Пожалуйста, проснись. Ты обещала мне медляк. Ты обещала… Я сжал её пальцы, вкладывая в это пожатие всё своё отчаяние, всю любовь, которая была единственным моим настоящим воспоминанием. Аппараты начали пищать чаще. Стрелка на мониторе пульса рванула вверх. Медсестра и врач вбежали в палату, хватая меня за плечи, пытаясь оттащить, что-то крича о моей невменяемости и опасности для пациентки. Но я не отпускал. И в этот момент её веки дрогнули. Медленно, с нечеловеческим трудом, она приоткрыла глаза. В них не было привычного огня или дерзости. Они были затуманены болью и долгим забвением. Но когда её взгляд сфокусировался на моем лице, в самой глубине этих янтарных глаз вспыхнула искра узнавания. Её взгляд был бесконечно далёким, словно она всё ещё пыталась пробиться сквозь ту вязкую, серую пелену тумана, в которую превратился наш поезд. В палате поднялся невообразимый шум: врачи что-то кричали, медсестра пыталась силой отцепить мои пальцы от её руки. — Алиса… — мой голос сорвался на шморгание. Её губы, пересохшие и потрескавшиеся, едва заметно шевельнулись. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь сухой, мучительный свист — последствия полугода жизни на аппарате искусственного дыхания. Её пальцы в моей руке были почти неподвижны, но я почувствовал — клянусь, я почувствовал! — легчайшее, почти призрачное ответное нажатие. — Молодой человек, вы её убьёте! Отойдите! — дежурный врач, грузный мужчина в очках, схватил меня за плечи и с силой рванул назад. — Она очнулась! Вы не видите?! — заорал я, вырываясь. Мои ослабшие мышцы горели, голова кружилась, но ярость придавала сил. — Она вернулась из-за меня! Мы вместе были там! Врачи не слушали. Для них я был сумасшедшим пациентом с посттравматическим психозом. На меня навалились втроём, оттесняя к дверям. Я видел, как Алиса пытается повернуть голову вслед за мной. — Я тебя найду! — выкрикнул я, когда меня уже выталкивали в коридор. — Слышишь, Алиса?! Я обещал! Я никуда не уйду! Дверь в её палату закрылась с тяжёлым, окончательным стуком. Меня прижали к стене, и я почувствовал резкий укол в плечо — успокоительное. Мир начал медленно заваливаться на бок. Неоновые лампы превратились в длинные белые полосы, похожие на рельсы, уходящие в бесконечность. — Артём, успокойся, — донёсся до меня голос медсестры, прежде чем тьма начала засасывать сознание. — Это просто шок. Тебе приснилось. Тебе всё это просто приснилось… «Нет…» — хотел возразить я, но язык стал неповоротливым, как кусок резины. Я закрыл глаза, и последним, что я увидел, были рыжие волосы, разметавшиеся по белой подушке, и тот самый взгляд, ради которого стоило прожить сотни кругов «Совёнка».

***

После того случая в коридоре меня продержали под седативными препаратами почти двое суток. Врачи в один голос твердили о «реактивном психозе» и «галлюцинаторном синдроме», вызванном гипоксией мозга. Они подкладывали мне под нос графики моей ЭЭГ, как те отчеты из бункера, пытаясь убедить, что двенадцать дней в «Совёнке» были лишь игрой воображения, коротким замыканием в нейронных сетях. Но я знал. Каждую ночь, закрывая глаза, я чувствовал на губах привкус её сигарет. Меня выписали через неделю. Алиса осталась. Её случай был куда серьезнее: полгода неподвижности превратили её мышцы в тонкие нити, а легкие разучились дышать без помощи машин. Каждый день я приходил в её палату. Сначала меня не пускали, вызывали охрану, но я стоял в приемном покое часами, пока старый главврач просто не махнул рукой. Первое время она почти не говорила. Просто смотрела на меня, вцепившись в мою руку так, словно я был единственным мостиком между этим серым миром и тем ярким, солнечным летом. — Ты принес… пломбир? — это были её первые членораздельные слова спустя месяц реабилитации. Голос был хриплым, надтреснутым, но это был её голос. — В больницу нельзя с мороженым, Рыжая, — улыбался я, чувствуя, как внутри всё переворачивается от счастья. — Потерпи. Скоро поедем домой. Реабилитация шла семимильными шагами. Врачи разводили руками, называя это «медицинским чудом», а я знал, что Алиса просто всегда была упрямой. Она заново училась ходить, опираясь на мои плечи, так же, как я тащил её в подземельях. Она злилась, когда ноги не слушались, материлась на физиотерапевтов и швырялась подушками — и в эти моменты я окончательно понимал: она вернулась. К декабрю её наконец выписали. Моя небольшая квартира стала нашим убежищем. Мы почти не выходили на улицу. Нам хватало друг друга и тишины.

***

И вот наступило тридцать первое декабря. Мой первый Новый год, который я помнил по-настоящему. И последний день того странного, бесконечного года, который начался для меня в ледяной электричке. Я сидел за компьютером в нашей комнате. На экране были открыты дорожки новой песни — той самой, которую мы начали писать на полу двадцать третьего домика. Пальцы летали по клавиатуре, я сводил звук, пытаясь поймать тот самый ритм, что когда-то заставил весь лагерь замереть в изумлении. За стеной, на кухне, слышалось уютное шуршание посуды и шум закипающего чайника. За окном валил густой, тяжелый снег. В этот момент меня посетило странное чувство дежавю. Словно этот кадр я уже видел. Словно я уже проживал это утро. — Артём, ты кофе будешь? — донесся с кухни голос Алисы. Я замер, не снимая наушников. Сердце пропустило удар. Это было оно. Начало того самого сна. Только теперь я не боялся проснуться. Я снял наушники и медленно повернулся на стуле. Дежавю накрыло меня с головой, плотное и осязаемое, как туман на станции Балезино. Каждая деталь — блики гирлянды на мониторе, запах свежезаваренного кофе, шёпот падающего за окном снега — всё это вставало на свои места, словно я наконец-то дособирал пазл, который рассыпался в тот морозный день в электричке. — Да, давай, — ответил я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. Алиса вошла в комнату. На ней была моя старая безразмерная фланелевая рубашка, рукава которой она закатала почти до локтей, и короткие домашние шорты. Её рыжие волосы, заметно отросшие за время домашней реабилитации, были стянуты в хвост. — Держи, маэстро, — она протянула мне кружку. — Опять свою шарманку крутишь? Я же просила: сегодня никакой работы. Я взял кружку, чувствуя её тепло ладонями. — Это не работа, Алис. Это… эпилог. Дописываю финал той песни. Помнишь, в домике? Про двух идиотов в пионерлагере. Алиса присела на край стола, глядя на бегущие дорожки звука на экране. Её лицо, заметно округлившееся и порозовевшее после больницы, осветилось мягким светом монитора. Она задумчиво провела пальцем по краю стола. — Помню. Ты там ещё рифмовал как первоклассник. Пришлось брать инициативу в свои руки. — Именно, — я поставил кофе и потянул её к себе за руку. Она не сопротивлялась. Алиса опустилась ко мне на колени, обвив руками мою шею. Она была тёплой, настоящей, пахнущей домом и тем самым яблочным шампунем, который я каким-то чудом нашёл в ближайшем супермаркете. В её глазах, янтарных и глубоких, больше не было того затравленного взгляда «объекта» из папки. — Слушай, Алис… — начал я, и слова сами стали складываться в тот самый сценарий из моего сна. — А может, не пойдём сегодня никуда? Проведём Новый год вместе? Только ты и я. — Знаешь… я не против, — прошептала она, прижимаясь своим лбом к моему. — Но только при одном условии. — И каком же? Я невольно затаил дыхание, боясь, что сейчас она закричит: «ПРОСНИСЬ!». Она наклонилась ко мне, сокращая дистанцию до минимума. Её лицо оказалось так близко, что я мог разглядеть каждую золотую искорку в её янтарных глазах. Я почувствовал, как мышцы невольно напряглись, а дыхание спёрло. Я ждал. Ждал подвоха. Ждал, что реальность сейчас пойдёт трещинами, обои отклеятся, а за окном снова зашумит бесконечный, зелёный, равнодушный лес. Алиса хитро прищурилась и медленно поднесла губы к моему уху, обжигая кожу горячим дыханием. — Поцелуй меня, дурак. Я выдохнул, чувствуя, как с плеч падает последняя тяжесть того бесконечного кошмара. Тиски страха разжались, растворяясь в аромате кофе и тепле её тела. Я повернул голову и накрыл её губы своими. Где-то на экране монитора звуковая дорожка нашей песни добежала до конца, и последние аккорды гитары растворились в тишине комнаты. За окном, в свете уличных фонарей, медленно и торжественно падал густой снег, укрывая город белым одеялом. Тот самый снег, который я обещал ей показать. Настоящий. Холодный. Вечный. «Совёнок» остался далеко позади — запертый в папках, в циклах, в чужих воспоминаниях. Его ворота закрылись навсегда. Но здесь, в этой комнате, держа в объятиях самую вредную, самую сложную и самую любимую девушку во вселенной, я точно знал одно: наше лето закончилось. Но наша жизнь — настоящая, бесконечная жизнь — только началась.