Часть 1

      На смену печали и горести быстро на ум пришла ему мысль тёмная и несправедливая. Дума злая и жестокая. Но чёрствый сердцем Фёдор вовсе не страшился её, видя месть единственной своей целью.        Страшился он только смерти, принятой от государя. Ведал он не понаслышке, как расправляется Иоанн с заговорщиками. Видел он воочию многие зверские пытки Малюты, но лишь смеялся, будучи уверенным, что его никогда не ожидает подобное, а теперь же было юноше не до глумления.       Стены каменные серы и мрачны, а как донесутся крики «изменников», так кровь в жилах стынет. Никто Фёдору и слова не сказал с момента, как вывели их с отцом из палат царских, вот и сидит он, оставленный всеми. Слова не услышит, только вопли.       Так и мучился кравчий в неведении, как его любимый царь пожелает избавиться от холопа своего, несправедливо обвинённого. Одна дума горше другой. И вот, на третий иль четвёртый день решился Федька сам судьбу свою разрешить.        — Эгей, слуга государев, — позаискивал Фёдор перед молодцем, облачённым в чёрное. — Всем известно, как царь наш справедлив, — пристал он к решётке, а сам неотрывно вглубь коридора глядит.        — Ну чего надобно? Сидел бы да помалкивал. Не положено мне беседы вести с такими.        — Так желание последнее… Перед смертью… Умолите царя, чтоб исполнить.        Стражник бросил высокомерный взгляд на узника, но отлучился, видимо, прислушавшись. Его шаги раздались в далёкой тьме коридора. Где-то зазвенел металл, то ли кандалов, то ли ключей.        Фёдор ощущал мрачное торжество в загубленной душе своей. Теперь уж всё одно. Одним грехом будет больше, одним меньше. Так и дожидался он рассвета, лихорадочно мечась то к стене, то к решётке. Думалось ему: допустит государь говорить или нет. Что решит сотворить с ним, с его царской Федорой?       С первыми лучами яркого, согревающего солнца, свет которого проникал лишь в маленькое окошко под самым потолком, разливаясь над головой осуждённого, к Федору вошёл сам Скуратов. Его дикое от озлобленности лицо почти сливалось с бородой и волосами. Басманов насторожился. Уж не на казнь ли его поведут? Не на пытку ли?        — Так ведь царь за каждого безродного пса вступаться будет, — сказал Малюта,возясь со связкой ключей, которую забрал из покоев царских, — Только сделай один неосторожный шаг и полетит твоя голова по улицам московским, — недобро глянул он на Басманова, у которого уж кровь отлила от лица, он ведь и сам не верил, что ему дозволено просить у Иоанна.        — И всё же, царь помнит, кто был с ним и в горе и в радости, — не прикрывая торжества в голосе заключил невольник, стремясь поскорее выйти из мрачных владений Скуратова.       Иоанн Васильевич с усердием занимался делами государственными, склоняясь то над одной грамотой, то над другой. Пышное белое перо скользнуло, оставляя за собой ровные строки на пергаменте. При виде вошедших царь отложил перо к нескольким непрочитанным письмам.       Покои всё так же были залиты ясным дневным светом, который совсем не оставлял места теням. В тенях ведь скрываются неверные.       Малюта строго следил за представлением Басманова, который с лицом, полным благоговения, опускался на колени. Его чёрные, как ночь, кудри разметались ореолом вокруг строптивой головы.       Царь глядел на него совсем безразлично, впрочем, искорка интереса к его предсмертной просьбе промелькнула в холодном взгляде тирана. Место пера заняли отцовские чётки, с которыми государь никогда не расставался.        — Чего желает опальник мой?.. — властно протянул Иоанн, сложив руки, — Неужто хватает наглости просить о помиловании? Или желаешь стать моим главным шутом? Что же? — уже с безжалостной усмешкой прибавил он, глядя на содрогающегося от мнимых слёз юношу, всё ещё не смеющего поднять своей головы.       Наконец Басманов несмело взглянул своими чарующими очами зелёными прямо в лицо царю, выражая этим слишком много, — Молю, свет мой, государь. Позволь на ближайшем пиршестве потешить тебя. Хоть в бабьем летнике сплясать.       Царь тут же разразился надрывным хохотом, напоминающим завывающую, лающую метель холодной зимней ночью, который быстро подхватил Малюта. Но Фёдор выучил каждую привычку его и в отличии от злорадствующего Скуратова понял, что ему не отказали. Всего лишь странная и пугающая весёлость, присущая государю.       Лишь упивается тем, как его боятся, как замолкают речи и угасают взгляды. Властью своей упивается! Басманов знал, как любит царь, чтоб перед ним унижались. Чтобы восхваляли, чтобы превозносили и его и могущество России.       Монарх поманил юношу к себе. Малюта сделал резкий шаг, но был остановлен властным жестом и остался исходиться молчаливой злобой. И всё же чуял верный пёс, видя, как извивается змеёныш в ногах ослабленного богомерзким чувством царя. А Басманов уже за полы одежд вышитых держится, пальцами своими по-девичьи тонкими. Движения-то у него плавные, осторожные, слова все нежные, шёпот едва различимый, а взгляды, как у настоящего содома.       Наконец Иоанн даёт добро с широким жестом. Отчего же ему не потешить опричников своих? Да и самому поглядеть на Федькины хороводы. В последний раз, чтоб видели все, как милосерден государь.        — Прикажите лучшее, что было у Басмановых, — не отрывая рук и взгляда от побелевшего, измождённого в заточении лица Фёдора, бросил он, — летник пусть будет жемчугом расшитый. И сапоги сафьянные, новые… — Уже развернувшись к Малюте, прибавил он спокойным тоном, каким редко сейчас говорил с кем-либо. Лицо Скуратова едва не побагровело, но он только откланялся.        — Как пожелаете, государь наш славный, только ведь собрано всё… — заискивающе напомнил опричник, а сам глядел на Басманова, всё стоящего на коленях, — чтобы своим людям раздать, а что из Слободы отправить в Елизарово. Ну, к вдове будущей. Но всё разыщем, всё достанем, государь, всё. ***       Ревностно оглядывая наряд свой, вздохнул Басманов. Помыслы его хоть и черны, а ношу он вознамерился взять на себя непосильную. В приливе чувств терзающих, опальник захлопнул сундук, наполненный дорогими тканями, несколькими шёлковыми зипунами и с собольей шапкой, которую он даже не успел достать. Это всё были подарки государевы.       Молодой русоволосый опричник, приставленный для неусыпного наблюдения за изменником, опёрся на дверь, не спуская бдительного взора с черноволосого красавца. Он же совсем не замечал своего нежеланного спутника, погружённый в любование блеском прежней жизни своей. Сундук с коваными узорами издал громкий звук, отъехав в сторону.       Зашуршал летник, искусно расшитый золотыми нитями. Раньше Фёдор любил этот наряд, а теперь желал сжечь и забыть о нём и обо всём, что происходило. Подойдя к зеркалу, Басманов хмуро оглядел своё лицо. Худое, как у покойника и с серыми следами под глазами, залегшими там от большой усталости душевной. Не желая больше вглядываться в этого самозванца, юноша постарался улыбнуться себе, пристраивая резную корону с яркими лентами позади. Приятный холод коснулся висков россыпью сияющих нитей из жемчуга. Прикрывая посветлевшие глаза, он постарался запомнить это ощущение.       Рослый опричник нарушил его успокоение, напомнив, что им пора идти в трапезную. Государевы люди прибыли. Там и ближние дворяне будут и люди приказные. Им то и предстояло плениться танцами царской Федоры.        — Видишь тюки подле тебя? Это масла и пряности из-за моря, — не оборачиваясь сказал Басманов, забывшись, что он здесь пленник, — Восточные товары высоко ценятся. Бери сколько захочешь и что захочешь, — взмахнул он рукой тонкой и бледной.        — Не положено.        — Возьми и оставь ненадолго меня здесь. Хочу проститься с родными стенами.        — Родными…        — Здесь я жил и спал на этой постели, здесь был мой дом, а второй на поле боя. Другого и не знал я никогда.       План удавался, но только пока что. Впереди Фёдора ожидал тяжкий грех. Которого он и не страшился почти, даже решил не молиться. В конце концов, много грехов он уже взял на душу на службе этой.       Зал был совсем тёмный, лишь горели свечи, отчего кубки и блюда на длинных столах переливались таинственным блеском богатства царского двора. Бояре многочисленные осекаются, завидев Басманова младшего, коего уж похоронили в разговорах. Даже шептаться они не смеют. А опричники колко смотрят на него, чужого среди своих и прежде, а уж теперь и подавно. Многие лишь сложили руки на оружие, которое дозволил государь взять с собою.       Музыка утихла, но лишь на мгновение. Царь Московский быстро приказал плясовую, да самую весёлую. Под перезвон бус янтарных, повёл плечами Фёдор, да оглядел благородных бояр. Взгляд его снова стал соответствовать возрасту, стал по-юношески наглым.       Размашистым жестом вытянул он парчовый платок ярко-красный из-под ворота рубахи своей, чем повеселил гостей. Взмыла ладонь его вверх и тут уж музыка заиграла. Застучали в барабаны, полилась мелодия бандуры, а Федя проплывал пред столом поступью мягкой, осторожной, как у девицы, так, что подол летника не колыхнулся.       Послы немецкие всматриваются с неодобрением, когда усматривают, что пред ними юноша редкой красоты. А Басманов знай себе кружится. Танец у него незамысловатый, а всё ж никто так не сможет, как он.       Царь смотрит пристально, с жаждою. Жаждет он запомнить всё. Чтобы долгие лета потом проводить, вспоминая этого прелестного чаровника.       А музыка всё скорее и скорее стала, уж разносится звук домры над всеми боярами, вот уж и песню затягивают. И Фёдор продолжает отплясывать без устали. И замечая лишь на миг, как призадумался государь, на сердце теплеет у него, и думается, не помилуют ли?       И вот, с поклоном под весёлый барабанный бой, кланяется он одному из чиновников с большими руками и лицом раскрасневшимся. Тот, со смехом передаёт чашу, полную сладкого вина. Снова низкий поклон.        Вино Фёдор преподносит Иоанну. Взгляд у монарха грозен, чашу принимает, но отпить не торопится. Чует сердце его, что нечто недоброе должно свершиться. И оттого только страстней впивается он взглядом дьявольским в Басманова.        — Ходят чаши золотые по рукам… — затягивает Фёдор и гости царские, раздобревшие от обеда сытного продолжают веселье своё, и только Иоанна прошибает холодом от мысли страшной. Балладу про яд в чаше сам он сочинил. Вместе с Фёдором в припадке веселья дикого от вина и мёда, после того, как указал он зарезать боярина Репнина, оскорбившего игрища царские… Тогда же они с Фёдором порешали отныне убирать неугодных прямо за столом, под видом царской милости, чтоб все видели, как поступают с гнусными изменщиками…       Взгляд Басманова, сперва туманный из-за запахов пищи обильной, которой не видел он несколько дней и таявшего воска, теперь приобрёл удивительную хищность. Как охотничий пёс, пробирался он к государеву месту за столом.       Два движения вперёд, один шаг назад, оглядываясь на опричников, он звонко смеётся. Как простые псины со двора. Бросятся к нему, стоит только лишний шаг сделать. Но и сам царь глядит с подозрением.       Зазвенели струны гуслей славных и снова пустился Фёдор в пляску свою. Волосы его отросли за время заключения и теперь развевались при каждом обороте да блестели в жёлтом свете свечей, как ночное небо, усыпанное звёздами.       И улыбался он так невинно, что любой обманулся бы, да пригрел у себя на груди, как Иоанн, до сих пор тяготившийся мыслию этой. Ведь уста Фёдора говорят речи сладкие, якобы от всего сердца. А по правде там и сердца-то нет.       Серьги блещут, жемчужины вплелись меж смоляных прядей его, а платок уже давно припрятал за пазухой один князь. Послы уж наблюдают с интересом осторожным. Очень уж удивил их юноша этот. Лишь один Малюта смотрит только с отвращением. Помнит он все обиды, нанесённые Басмановым, помнит он и клятву свою отомстить наглецу.       Но коли помиловал царь его на один вечер, не снимет ли свою опалу совсем? Этого Скуратов не мог позволить. И терзался мыслию о том, что это случится. Государь ведь миловал с той же лёгкостью душевной, с которой и отправлял на плаху неугодных.       Ещё шаг. Второй. Снова взмах бледной дрожащей ладони, но на сей раз вовсе не с платком парчовым. Пальцы его, украшенные самыми дорогими перстнями, сжимают нож. Охотничий, с резною рукоятью.       То подарок царский, тех лет ещё, когда юного Фёдора только пожаловали в чин кравчего. Нож он принял с поклоном. С благодарностью.       Заметив сверкнувшее острие, царь в ужасе, смешавшемся со злостью, отшатнулся. Увлечённый плясками и песнями он и не заметил, как близко подпустил колдуна. И в последний момент Иоанн самоотверженно глядит в лицо судьбе своей.       А лицо его страшно. Искажённое гневом, лицо человека гордого и оскорблённого, растоптанного. Губы побелели, щёки запали из-за скудной пищи. А в глазах всё тот же блеск, который Иоанн всегда почитал за страсть.       Малюта кидается вперёд, как и подобает ему по должности царского верного пса. Да только поздно уже. Басманов вскочил на стол, опрокидывая кубки и тарелки, прямо перед государем. Полный вина кубок упал, обагрив и без того окрашенную кровью Иоанновой рубаху Фёдора. Ткань пропиталась. Стала тяжелеть, приобрела знакомый, но дурной для них обоих запах свежей крови.        — Иуда… — слабеющим голосом произнёс царь, держась за собственную рану, прямо у сердца. Лицо его стремительно серело, как у покойника. Он словно старел на глазах, прерывисто дыша от страшной боли, как в теле, так и в грешной душе своей.        — Кто из нас не Иуда? — протянул высокомерно удовлетворённый гнусным злодеянием Фёдор, — Кто первым предал?        Но Иоанн уже не мог ответить. Сабля Скуратова со свистом пронеслась над столом и голова в изящном украшении, звеня серьгами, покатилась по залу.