We Are the Lost

Коридоры нескончаемыми трахеями тянуться вглубь, мелкие багровые капли, повиснувшие в воздухе, оседают на лице, влажные и холодные, но бредущее вперед существо не поднимает рук, чтобы стереть их. Одна испещренная бледными наростами ладонь сжимает рукоять, стискивая ее в бездумном, зверино-механическом жесте, а другая держится за стены, толкая тело все дальше вперед. Еще одна пара рук закапывается внутрь развороченной раны, плотный костяной панцирь сорван, обнажая мягкую склизкую плоть. Пальцы вонзаются беспокойными иглами и словно перебирают вскрытые внутренности. Существо этого как будто не замечает, даже если его шаги замедляются, дыхание вырывается с хрипом из-под полупрозрачной пленки, затягивающей то, что могло бы быть носом и ртом, а зрачки расширяются, бликуя в полумраке коридора бледно-голубыми искрами. Кровь падает мелкими каплям вниз, а не взлетает вверх, как эта гротескная псевдо-плоть, облепливающая углы, кислотные ожоги плачут бесцветной сукровицей, и сердце стучит тяжелее и громче, его пульс отзывается на кончиках пальцев, погруженных внутрь. Рука на стене подталкивает существо еще немного вперед, и ещё немного, и еще. Каждый шаг даётся с трудом, но путник не останавливает свое паломничество дольше, чем это необходимо, чтобы открыть себе путь или пополнить редкие запасы. Одна единственная мысль, как на повторе – иди, иди, иди, иди. Мысль что, верно, гнала и тех, прочих, чьи засыпанные пылью тела усеивали тропу, оставшуюся далеко позади, гнала, пока их ноги не увязли в сером и сыпучем, а легкие не забились, навсегда прервав ход сердца. Нет вопросов куда, зачем, где и откуда, только настойчивый стук, вбивающийся клином в извилины мозга. И существо идет и идет с остервенением забытого автомата, благодаря и вопреки своему попутчику. Этот мир не жив, но и не мертв, что-то ещё шевелится-копошится в этих залах, не процветает, но и не вымирает, поддерживая свое собственное шаткое равновесие выживания, равновесие, которое пилигрим нарушает. Приходят в движение спящие механизмы-гиганты, слабый кровоток вновь начинает бежать по пересохшим венам, и кости и жилы, проросшие здесь повсюду, проросшие неправильно, смещено, болезненно, начинают ломаться и рваться. Уродливый, искореженный порядок нарушается, и те, кто привык к нему, привык жить так, дыша только наполовину, встречают эти перемены с неодобрением. Путник здесь чужой, даже если он сломан точно также, как и все остальное. Впрочем, о том, что он сломан, пилигрим не знает – в этом месте, заполненном бессмысленно растущей биомассой, трудно найти хоть что-то целое. Деформация плоти – основная, неоспоримая заповедь, вырезанная, выращенная в темных костистых стенах и мясистых механизмах. Перекатываются суставы-шестерни, штампуя бесконечный поток почти-жизни для короткой жертвенной службы, сжимаются когти тисков и впиваются зубы машин, деловито перекраивая попавшие в них тела. Ломаются кости и давятся мышцы, брызжа темной до черноты кровью, и путник ничем не отличим от этих бездумно пережевывающих конвейеров или безглазых, безликих тварей, снующих в недрах заброшенной фабрики. Его руки и панцирь покрыты густой красной слизью и тленом предшественников, из окоченевших пальцев которых он выдирает нужные ему инструменты, выдирает без брезгливости, без раздумий, с бесцветным, безвкусным безразличием, выросшим из неизбежной потребности в подобном осквернении. И с тем же безразличием он стаскивает насаженные на дуло маленькие трупы бросающихся на него существ, или прорывается сквозь сплетения немертвых и нерожденных тел. Но все же, он идёт, движется вперёд, не собираясь задерживаться в этом враждебном месте, которое его не ждало и желало. Быть может, то его инстинкты, так и не вытравленные после тысяч и тысяч генетических изменений, инстинкты, жаждущие безопасности и компании себе подобных. Быть может, это лишь заложенные в самую подкорку программы, дергающие его мышцы в угоду давно забытым и утратившим смысл приказам. А быть может, это что-то большее, тяга к чему-то лучшему, лежащему за пределами этого пожирающего самого себя мира. Пусть пилигрим не знает, что он неисправен и неполноценен, но этот дефект все равно царапает его изнутри, как царапают чужие беспокойные пальцы. Он не такой, каким мог бы быть, он даже не такой, каким должен быть, и это не в его в теле, но в том, названия чему путник не знает, да и не пытается узнать, слишком сосредоточенный на том, чтобы продолжать идти. Есть ли там, впереди какое-то исцеление? Или что-то, что придаст смысл этому путешествию, этим натянутым до предела сухожилиям? Или хотя бы место, что не будет пытаться вонзить в него свои клыки, истекающие едкой кислотой? Эти вопросы некому задать, и некому на них ответить. Пилигрим идёт и идёт. И идёт, пока на краткий миг ноги не подведут его, заставив колени встретиться с ребристым полом. Зрение, и без того смазанное красноватой пеленой, мутнеет и темнеет, и он падает, как и несколько десятков – и сотен, и тысяч – шагов назад. Судороги сводят мышцы, сильно и яростно, будто пытаясь разломать его собственный панцирь и порвать кожу, но вместо этого изнутри ползут белые лозы, и пара рук, обмазанная розоватым, ненадолго отпускает его внутренности, ожидая конца приступа. Боль клокочет в горле и пузыриться по краям ран. Громкие вдохи и выдохи, раздирающие лёгкие, сотрясают тело почти также сильно, как и эти болезненные спазмы, и все вокруг плавится и движется, заваливается набок, изгибы коридора закручиваются и абсурдно сворачиваются сами в себя, и боль, боль тоже закручивается, нарастая по спирали, и тонкие, почти бесцветные нити слизи тянуться вниз от его выставленной напоказ плоти. Собственные руки существа упираются в пол, царапая твердый и отчего-то теплый материал, сжимаясь в такт встряхивающим его судорогам или, быть может, в такт странным гортанным звукам, раздающимся у него за спиной. Что-то внутри смещается, движется, растет, оплетая кости и задевая нервы, и электрические вспышки вонзаются белыми лезвиями в его переполненный адреналином мозг, ток собственной крови гремит оглушительно громко, метрономом отбивая каждую длящуюся секунду. Он крошится изнутри, пока его попутчик урчит, зарываясь своими корнями все дальше, подбираясь ближе к его лихорадочно сжимающемуся сердцу. Момент ужаса для одного – и момент триумфа для другого. Его спутник, его бремя, его союзник, его пленитель – все эти слова, о которых пилигрим не имеет ни малейшего представления, да и их все равно слишком мало, чтобы описать того, кто плотно прижался к его позвоночнику. В этом холодном, кровоточащем остове былой цивилизации они не могут выжить поодиночке, но чем больше кожу распарывают бледные ростки, тем очевиднее становятся бритвенно-острые грани их союза, грани, за которыми заканчивается “мы” и остаётся только “я”. Паразита не волнует его цель, его миссия, он лишь субстрат, благодатная почва, и вопрос “для чего?” не так важен по сравнению с вопросом “а что будет тогда со мной?”. И пугает тут вовсе не боль – потому боль естественна, боль знакома. Само его рождение началось с боли, когда истончившаяся от давления скорлупа треснула, и его вытолкнуло в этот мир, сбросив вниз, в пыль и прах, где тлели оболочки сотен тех, кто так и не ушел от Стены. Боль кормила механизмы вокруг, боль открывала путь, боль была везде и повсюду, она была единственным, что он знал, это бесценное топливо почти омертвевшего мира. И путник готов на эту кровавую плату ради того, чтобы продолжать свой крестовый поход – неизвестно куда и зачем – только что-то подсказывало ему, что он не сможет сделать этого, если чужие путы покроют его с головой. Страх перед болью бессмысленен, как и перед всем неизбежным, но путник боится того, что может оказаться намного хуже, чем любая боль, что ему уже успели причинить. Агония неожиданно отступает, обрывается на своем самом высоком пике, резко падая до прежнего, привычного, тянущего внутри ощущения. Все это длиться недолго, но интенсивность момента затопляет его, и реальность непокорно ускользает сквозь пальцы. Говоря о них, вторая пара рук хищно поднимается, чтобы снова вонзиться в разорванные переплетения мышц, жадно, исступленно погружаясь еще глубже с хриплым клекотом. Пилигрим щуриться, выдыхая синхронно с этими звуками, пока чужие ладони находят свое место, оборачиваясь вокруг внутренних органов. Он знает, что у него нет шансов остановить это, больше нет, не с тех пор, как чужой хребет прирос к его собственному, но отвращение все равно струиться по его венам, а пальцы судорожно касаются укоренившихся рук в бессильно-отчаянном жесте, жесте “я-не-хочу-тебя-здесь”. Ему бы выдрать эти белесые, как обглоданные кости, нити, отцепить проросшего артериями паразита, убрать его от своего и без того измученного нутра, да вот только… Стоит ли оно того? Стоит ли оставаться один на один с бессердечной алчущей пустошью, наполненной озлобленными существами? Без оружия, без припасов и без хоть кого-то рядом? Он пытается вспомнить, каково это – жить без теплого веса на спине, без присутствия другого существа в себе. Он помнит затянутые туманом дороги, оплетенные багровыми сгустками и заваленные полыми оболочками с черными глазницами. После теплой и тесной лакуны Стены, все казалось слишком холодным, слишком большим, а он был слишком маленьким и слишком незначительным. Он мог бы закончить там, среди остальных. Паразит копошится, его хвост обвивается вокруг ноги, может, для дополнительной опоры, или просто пытаясь обратить на себя внимание. Действие, на удивление невраждебное и даже привязчивое. На самом деле, когда путника не ломает от боли, когда кости не трещат от давления, а органы не истекают расплавленной агонией, очень легко забыть, что этот неожиданный, непрошенный союзник на самом деле медленно его убивает. Тогда в этом навязанном присутствии можно найти даже нечто утешающее. Когда эти руки остаются на месте, они почти не кажутся чужеродными, инвазивными, только мягко давя изнутри, будто поддерживая внутренности, и это каким-то непостижимым образом небольно. Бремя на его плечах тяжелое, шипы изнутри царапают позвоночник, но временами этот вес кажется почти защитным, окутывающим, как когда-то его окутывала мягкая изнанка Стены. Хвост с оружием всегда сворачивается где-то рядом, никогда не оставляя безоружным, когда очередной болезненный приступ подкашивает его. Маленькие кусочки комфорта, убаюкивающие посреди их пути сквозь неприветливую догнивающую пустыню, и даже их достаточно, чтобы застоявшееся отторжение сменилось прогорклым принятием, принятием боли, но и приходящего с ней тепла. И пусть даже они оба понимают, что это хрупкое перемирие не продлится долго. Потому что впереди у пилигрима – конец его путешествия, горящий путеводной звездой, и там ему не нужно будет ни оружия, ни про́клятого спутника. Потому что паразит растет все больше, впитывая в себя чужое тело, приближая завершение метаморфозы. Путник отталкивается от пола, снова привычно-удобно берясь за рукоять оружия. Голова гудит – его тело все ещё повреждено под костяным панцирем и бледной кожей. Яркий мешочек прижимается к катетеру на запястье, и гул затихает, а легкие снова пропускают воздух, пока алая жидкость струиться по сосудам. Это не поможет. Это не затянет раны быстрее, не очистит их от все еще шипящей кислоты, и это точно не сделает ничего с широко раскрытой дырой под грудью, постоянно тревожимой тонкими пальцами. Это лишь заглушит боль и усталость достаточно, чтобы они продолжали двигаться. Его попутчик на время успокаивается и не дёргает за каждый нерв, только прижавшись хребет к хребту. Сложно не любить того, кому ты обязан жизнью. Сложно не ненавидеть того, кто эту же самую жизнь у тебя раз за разом отнимает. Они застряли на грани между симбиозом и паразитизмом, между привязанностью и отвращением, сшитые между собой жилами и сосудами, слепленые плоть к плоти. Они оба одиноки, опустошающе, неисправимо одиноки, но они не одни, и в пустоте и стонущей тишине забытых развалин это лучшее – и единственное – что у них есть. Они противоестественно-безобразно близки, и эта близость сохраняется, даже когда клещи медицинского аппарата разъединяют их, отчего связь натягивается между ними, как струна, оставляя их обоих ещё больше покалеченными и разбитыми, укравшими друг у друга по куску. Вопль паразита полнится предательством, пока путник хромает, расцвечивая пол церкви алыми брызгами. Сейчас он только лишь размазанный слепок самого себя, вспоротый и вивексированный, и разве что его воля все также крепка, пока он тащит себя к верстаку. Внутри что-то разрастается, не по-паразитному уродливо, но наконец-то правильно, осмысленно, целостно. Он изможден, но теперь он знает, что вся боль и вся пролитая кровь стоили того. Сияние Врат мягко струиться сквозь тяжёлое, металлическое небо, безмятежное и чистое, открытое перед ним. Он готов шагнуть вперёд и завершить свой бесконечно-выматывающий поход. Он готов – к перерождению, вознесению, даже к смерти – к чему угодно, чтобы ни обещал этот белый свет, ибо не могло быть ничего более святого и истинного, чем это. И вот тогда его сбивают с небес снова на землю, он снова падает в пыль и прах. Его руки тянуться к Вратам, к безжизненно застывшей фигуре, куда угодно, потому что он отказывается верить, что все его страдания были ничем, кроме как ещё одним безмолвным предсмертным криком, поглощённым этой жестокой, вечно голодающей, вечно переваривающей и вечно тлеющей пустошью. Его ломают, снова, и снова, и снова, прямо тогда, когда он уже поверил, что сможет стать целым, обнажают его до костей, до самого покрытого трещинами сердца. Он истекает кровью и отчаянием, пока его затягивают обратно в боль и удушливое влажное тепло. Только на этот раз не будет никакого спасения, на этот раз он не сможет сбежать, вынужденный корчится, пока его опутывает чужеродная плоть. Паразит в нем повсюду, как болезнь, но он может лишь наблюдать за ползущими по нему корнями с дикими синими зрачками, прежде чем все утонет в темноте. И он больше никогда не будет один. Они остаются здесь, в шаге от его цели, его чуда, его неизвестно кем обещанного Рая. Они – пришедшие от энтропии и праха, запачканные кровью и желчью, страдающие и жаждущие, забытые и потерянные. Они исполнены ненавистью, что наполняет и питает их болезненную тягу друг к другу, ту, что довела их сюда и срастила в одно целое. Безымянные, обреченные от рождения, ущербные по замыслу. Они презирающие, они презираемые, они презренные.