Часть 1

Прометей знал, что не отыщет Зевса в его покоях. Этот подлец всегда бил издалека; снопы молний обрушивались на поля сражений, а следующие за ними раскаты грома заставляли содрогаться даже самых стойких воинов Кроноса. Прометей не дрогнул ни разу. Гром — всего лишь шум, побочный эффект от атаки, инструмент устрашения, который не работает на того, кто может предвидеть, куда попадёт молния. Достигнув божественных чертогов, он обнаружил их брошенными: почти все олимпийцы перебрались на верхние уровни, отступив под натиском наступающего войска. Откуда-то, правда, доносился удушливый запах неразбавленного вина, однако никакой опасности он не представлял, иначе Прометей предвидел бы это. Проходя по залам Олимпа, он с отвращением бросал пламенные взгляды на мраморные бюсты младших божеств. Заметив статую с клубящейся бородой, подошёл к ней, всмотрелся в степенные — надменные — черты, а затем приложил правую руку к голове громовержца. Когда он её отнял, на месте лица у Зевса зияла чёрная, прожжённая прометеевым огнём отметина. Прометей знал, что не отыщет Зевса в его покоях, и всё равно ступил в них. Вопреки его ожиданиям, они всё-таки не были пусты. — Не подходите! Он остановился, оценивающе разглядывая юношу, встретившего его поднятым мечом, острие которого указывало на титана — однако легко было заметить дрожь в руках, непривычных к оружию, взявших его скорее от отчаяния, чем из стремления дать отпор. — Ты ещё кто? — Уходите, пожалуйста, — и в голосе — та же дрожь, что и в руках; юноша не смел поднять взгляд на Прометея, но меч не опускал. — Здесь никого нет, боги давно оставили эти владения, а я… пожалуйста, я не хочу… Уходите! Сорвавшись едва ли не на крик, юноша взмахнул мечом, но Прометей даже не соизволил двинуться с места: и без предвидения легко было угадать, что неумеха навредит скорее себе, чем врагу. — Я спросил, кто ты такой, — сухо повторил он. На кончиках его пальцев заплясали огоньки. — Ты видел, какими путями отступали олимпийцы? Какие тайные ходы ведут к верхним этажам? — Я не… Юноша осёкся, заслышав орлиный клёкот, раздавшийся вдалеке. Прометей поднял руку в перчатке, и Этос, шумно взбивая воздух, влетел в покои и вцепился когтями в его сжатый кулак. При виде птицы юноша вздрогнул и в ужасе отскочил; обронённый меч со звоном упал на мраморный пол. Прометей смерил долгим взглядом сперва его, затем орла, и наконец отчеканил, разворачиваясь к выходу: — В следующий раз будь готов отвечать чётко и честно. — Я теперь ваш пленник?.. — Да, — не оборачиваясь, Прометей вышел из покоев. Снова хмуро всмотрелся в глаза орлу; тот определённо что-то знал об этом юноше. Этос равнодушно выдержал его взгляд, моргая третьим веком, а затем и вовсе сорвался с места, почуяв, что где-то поблизости снова разгорается битва. В покои громовержца Прометей вернулся поздно вечером. Им так и не удалось пробиться выше: проход на верхние уровни был узок и хорошо укреплён, воины Кроноса оказывались зажаты в нём, как персы в Фермопилах. Олимпийцы могли удерживать оборону ещё долго, и Прометей велел войскам перейти от наступления к осаде. Сколько бы младшие боги ни бились, время не на их стороне. К тому же, если тот юноша покажет ему обходные пути, им и вовсе незачем будет ломиться в «парадную дверь». Он ждал Прометея в обеденном зале; подскочил со стула, завидев титана, и замер, сцепив ладони в замок. Прямого взгляда всё ещё избегал. Прометей опустился на освободившееся место и, сверля его огненным взором, велел: — Отвечай. — Я не знаю ни о каких тайных ходах, — выдохнул юноша, глядя себе под ноги. — Честно. — Честно! — выпалил он. Сделав пару глубоких вдохов, попытался оправдаться: — Мне никогда не рассказывают ничего важного. Я всего лишь виночерпий, боги вспоминают обо мне, только когда на пиру у них пустеют кубки. — Что простой виночерпий делает в покоях владыки Олимпа? Юноша нервно сглотнул. — Я… сплю тут. По приказу владыки. Он тоже никогда не рассказывает мне ничего важного! — поспешно добавил он. — Ещё вчера он был тут, и я догадывался, что война уже стучится в наши двери, и скоро придётся отступать… А сегодня утром он исчез, без предупреждения, не сказав мне ничего напоследок. И если бы я знал, как добраться до верхних этажей, то последовал бы за ним. Прометей откинулся на спинку стула. Это были плохие новости. Значит, придётся продолжать осаду и искать обходные пути самостоятельно. В том, что юноша не соврал, он не сомневался: очевидно, его здесь попросту бросили, как какую-нибудь бесполезную побрякушку, потому что сражаться этот слуга не умел. Ещё одна жертва олимпийского эгоизма. Поднявшись, Прометей направился во внутренние помещения: он решил занять чертоги Зевса, покуда войска Кроноса не смогут пробиться выше. Осведомился напоследок: — Как тебя зовут, виночерпий? — Ганимед, — тот впервые осмелился оторвать взгляд от пола. — …Что со мной будет теперь? — Мне до этого нет дела, — бросил Прометей, не глядя на него. И всё же, уже почти выйдя из комнаты, добавил: — Лучше бы тебе пока не выходить наружу, если жизнь дорога. *** Ложе Зевса ему под стать: неприлично огромное и безвкусно вычурное. Однако всё перекрывалось одним-единственным преимуществом: оно было невероятно удобным. Устроившись на нём, Прометей с раздражением был вынужден это признать. Прикоснулся к повязкам на поясе: нижний слой пропитался кровью, но рана уже затянулась и почти не беспокоила. Со вздохом прикрыл глаза, но тут же распахнул, заслышав шаги босых ног по каменному полу, и повернулся к дверному проёму. Ганимед замер, когда из полутьмы на него взглянули два огонька. Однако вместо того, чтобы сгинуть, зашёл в опочивальню, теребя край хитона. — Что тебе нужно, виночерпий? — резко спросил Прометей, приподнимаясь на ложе. Если Ганимед задумал убить его во сне, то это была самая жалкая попытка из возможных. — Я же ваш пленник, — юноша старался придать своему голосу твёрдости, но выходило скверно. Как ему вообще хватило смелости побеспокоить титана в столь поздний час — загадка. — Так что… вы не хотите воспользоваться своим трофеем? С этими словами он развязал пояс и, задрав полы хитона, скинул его на пол, оставаясь полностью обнажённым. Сделав шаг, присел на ложе подле Прометея, протянул к нему руку и… — Пошёл вон! Ганимед прянул в сторону от окрика титана. Сыпя извинениями, подобрал одежды и умчался прочь из опочивальни. Провожая его взглядом, Прометей заметил, что впервые на лице юноши не было ни тени испуга. Скорее уж, плохо скрываемое облегчение. *** Утром, зайдя в обеденный зал и увидев накрытый стол, Прометей хмыкнул: хоть виночерпий и не был осведомлён о путях отступления олимпийцев, он отлично знал дорогу до кладовых и кухни. Сам Ганимед вскоре вышел к нему, неся на подносе жареный бараний бок. Молчаливый, словно тень, он водрузил блюдо в центре стола, а затем взял кувшин, но не успел он поднести его к кубку, как Прометей остановил его взмахом руки. — Я не пью вина. Принеси воды. Покорно кивнув, слуга унёс кувшин; вернувшись с новым, наполнил кубок прозрачной, как слёзы наяд, жидкостью. — Она не отравлена, — зачем-то сказал он, отступая на полшага. — Если не верите, я могу попробовать первым. Прометей скептически выгнул бровь, и под его взглядом Ганимед, как и вчера, опустил глаза в пол. — Считаешь, что меня можно отравить? — …Нет. Конечно, нет. Простите. Сказал, не подумав. Глотнув из кубка, Прометей отрезал ломтик козьего сыра и отломил хлеба. Пристально глядя на Ганимеда, произнёс: — Значит, ты спишь здесь. По приказу Зевса. — Да, — едва слышно выдохнул тот. Только сейчас Прометей как следует его рассмотрел — Ганимед был чрезвычайно хорош собой. Ожидаемо. У Зевса была почти маниакальная страсть иметь всё самое лучшее. А ещё… — Зевса всегда тянуло на смертных. Глаза Ганимеда изумлённо расширились. — Как вы… — На Олимпе только смертный стал бы беспокоиться о яде. — Вы очень проницательны. Это даже немного пугает, — чистосердечно признался юноша, расслабляясь. И тут же в который раз вздрогнул, когда в окно, хлопая крыльями, влетел зевесов орёл. Приземлившись на стол, Этос переглянулся с Прометеем, издал пронзительный клич и, даже не повернув головы к оторопевшему Ганимеду, принялся терзать жареного барашка. — Эта птица пристрастна в еде. Она тебя не тронет, — сказал Прометей, отодвигая от орла свою тарелку. — Да, знаю… — юноша мотнул головой, стряхивая оцепенение, а затем признался: — Вчера я думал, что он прилетел за мной. Что его послал Зевс. Как в прошлый раз. — В прошлый раз — когда тебя похитили, так? Это объясняло, почему Ганимед, мягко говоря, не обрадовался появлению Этоса. Эта птица никогда не сулила ему ничего хорошего — как и её хозяин. — Я не должен жаловаться, — тихо проговорил тот. — Владыка позволил мне жить среди богов, вкушать их пищу. Даровал бессмертие и вечную молодость… Вспышка злого, болезненного хохота заставила его оборвать фразу на середине и пристыженно поджать губы. Смех почти сразу перешёл в кашель, потому что крошки попали Прометею не в то горло; когда же он снова смог говорить, то с отвращением выплюнул: — Если Зевс и способен приносить дары, то лишь самому себе. Ты стал счастливее от его «даров», запуганное создание? Согрели ли они тебя? Или приковали к этой скале навеки, каждую ночь терзая твоё тело? Ганимед молчал. В повисшей тишине звук, с которым орёл отрывал куски мяса, становился невыносимым. — Что Кронос, что его отродье — всё едино, — возвращаясь к еде, буркнул Прометей. — Не способны думать ни о ком, кроме себя. Не способны познать меру чужого страдания. Не способны признавать поражения. — И тем не менее вы сражаетесь на стороне Кроноса, — осмелился заметить Ганимед. — Я сражаюсь против Зевса, — отрезал Прометей. — То, что с Кроносом мне по пути, — не более, чем совпадение, удачное для нас обоих. У него, по крайней мере, хватило ума закрыть глаза на то, что в прошлой войне я поддержал Олимп — и потом жалел об этом почти столько же, сколько сам Кронос покоился разрубленным на части в глубинах Тартара. Юноша не ответил, ограничившись лишь кивком. Его вышколенная покорность начинала надоедать. — Местные статуи у меня уже в печёнках сидят, виночерпий, не строй из себя одну из них. Или убирайся, или садись есть, — приказал Прометей. Помедлив, Ганимед придвинул к столу второй стул, присел и, настороженно косясь на трапезничающего орла, отломил себе ломоть хлеба. *** Осада Олимпа продолжалась уже не первый месяц. Войско Кроноса несколько раз атаковало подступы к верхним этажам, однако боги продолжали успешно отбивать их натиск. Холода, насланные Деметрой, пробирали гарпий и сатиров до костей, и они жгли священные оливы, обламывая ветви и складывая большие костры. Стычки с автоматонами стали обыденностью, однако их бронзовая плоть не могла насытить Этоса так, как прежде насыщала плоть божественной рати. Наложив свежие повязки, Прометей устало опустился на ложе. Проклятая птица требовала с каждым днём всё большей доли в обмен на верную службу. Если так продолжится и дальше, орёл вновь будет выедать ему всю печень, как прежде, когда это было наказанием, а не сделкой со своенравной тварью. Однако он это вынесет. Не такая уж большая плата за возможность расквитаться с Зевсом — и уязвить его самолюбие тем, что его любимый питомец теперь подчиняется Прометею. И всё же эта боль… хорошо знакомая, жгущая изнутри боль… она не даст ему заснуть до середины ночи. Когда со стороны входа послышались шаги, он даже не повернул головы. Уже привык к тому, что под одной крышей с ним живёт ещё и Ганимед — некогда смертный принц, а ныне прекрасный, вечно молодой заложник, которому опасно было даже на порог дома ступить. Кровожадные орды Кроноса не пожалеют беззащитного юношу, который стал слишком близок с богами. — Я всё ещё не нуждаюсь в твоих услугах, виночерпий, — сказал Прометей, прикрыв глаза. — Говори, что тебе нужно, и иди спать. — Я не могу уснуть, — голос Ганимеда подрагивал. — Слишком холодно. Можно я?.. Всё-таки повернув к нему голову, Прометей убедился, что на этот раз юноша дрожит не от страха, а от сковавшего Олимп мороза, который сквозняками пробирался даже в отапливаемые помещения. Сам титан этого холода не ощущал — его грело изнутри пламя, которое он когда-то похитил, чтобы даровать смертным. И вот один из них просил его о снисхождении… — Можно. Радостно встрепенувшись и тихо поблагодарив, Ганимед забрался на ложе и устроился подле Прометея, подобрав под себя замёрзшие ноги. По сравнению с титаном он казался совсем крошечным, словно котёнок. Прильнул к тёплому боку, нерешительно протянул руки и, не встретив сопротивления, положил их Прометею на грудь. Очень скоро его озябшие ладони согрелись, и он засопел в чужое плечо, забывшись сном. Прометей накрыл их шерстяным одеялом. Покосился на лицо юноши, ставшее непривычно умиротворённым и спокойным. Должно быть, он впервые засыпал подле другого человека — бога, — ощущая себя в полной безопасности. Ради этого Прометей и крал огонь с небес. Ради того, чтобы такие, как Ганимед, спали в тепле и безопасности. Ради того, чтобы люди перестали быть зависимы от прихотей богов. Этот огонь должен был не жечь и испепелять врагов, оставляя болезненные ожоги, — он был создан для мирного времени, чтобы согревать дома и готовить на нём пищу. На этой войне Прометей и сам едва не забыл, ради чего его правая рука обуглена, а жуткий шрам рассекает тело от сердца до остатков печени, ежедневно расходясь и срастаясь вновь. И в том месте, куда Ганимед приложил ладонь, шрам уже почти не болел.