5

"Врагу такого везения не пожелаешь", хмуро думал Иллиан, сохраняя на лице уставную тупость и стараясь даже глазами из стороны в сторону не поводить. Он стоял в разнокалиберном строю, а перед строем расхаживал тот самый ловкий в обращении с резиновым шлангом сержант Станнис. Свежий улов нарушителей, доставленный сержантом в казармы дисбата, восторга у того явно не вызывал. — ...Из вас, трусов и смутьянов, людей не сделаешь. Я и не собираюсь. Но служить вы у меня будете как положено. Слушайте сейчас, дважды повторять не буду. За каждую провинность — штрафной балл, пять баллов — дисциплинарное взыскание. Рука у меня тяжелая. Кто сомневается, так вон тот хлюпик, — он кивнул на Иллиана, — подтвердит. Неповиновение приравнивается к мятежу, нерадивость — к саботажу. Ты, ты и ты — он ткнул пальцем в строй, вторым безошибочно указав на "капрала Ченко" — штраф за то, что одеты не по форме. Разойдись. Придирается, с определенностью вздохнул Иллиан, но спросил только: — Разрешите доложиться ротному каптенармусу, сэ... старший сержант? — Когда с нарядом закончишь, — бросил Станнис, — За тряпкой и ведром живо — бегом! Через четверть часа увижу здесь грязь — получишь еще штрафной. Он развернулся и удалился, выразительно похлопывая стеком по голенищу сапога. — Ну все, Ченко, — заявили Саймону со смешком, когда он вернулся с поломойной амуницией в руках, — ты у сержанта любимчик. Точно горячих из его рук получишь. Запасайся этой, как ее, нюхательной солью. "Похоже я стал предметом шуточек всей казармы на ближайшую неделю..." Иллиан скинул рубашку, закатал брюки до колен, поежился в холоде непротопленного помещения. Но за измаранную форму ему наверняка впаяют плюс один штрафной балл, а от одной перспективы снова получить резиновым шлангом поперек спины сразу начинало противно екать где-то под ложечкой. — А что такое? — обернулся один из солдат, лениво ожидавших, пока новенький закончит с грязной работой и можно будет ставить койки. — Да вот он на дисциплинарке вырубился, — пояснил доброхот. — Всего-то на пяти ударах... салага. Всеобщее хмыканье явно выражало удивление, что такой взрослый мальчик не умеет терпеть таких элементарных вещей. Воистину, с подобной выносливостью своих солдат барраярская армия должна быть самой непобедимой во вселенной. — Рука у вашего сержанта хорошо набита, — хмуро пояснил Иллиан. — Что, сам порол? — удивился старожил. — Не повезло. А чем ты его допек? — Да ничем, еж твою двадцать! — ругнулся Саймон в сердцах, подняв голову от тряпки. — Первый раз его вижу, и откуда он знает, что я в СБ служил... — А, вот оно что! СБшников он точно не жалует. Не знаю, чем ваш брат ему мозоль оттоптал... — Эсбэ, — отчетливо хихикнули у Иллиана за спиной. — Забо-отится... Ты давай, безопасность, три чище, чтобы сверкало. На этот раз он смолчал. Спина ныла, да и дыхание стоило поберечь, чтобы поскорее покончить с уборкой. Мальчишеская борьба за доминирование сейчас была бы совсем некстати. Как там устанавливается иерархия в свежеобразованной стае... то есть, виноват, в казарме? Свои курсантские годы он помнил исключительно смутно, впрочем, в училище сам не выбивался ни в первые, ни в последние. Тактика, пригодная и сейчас. Но не для всех, похоже. Жестяной звон и плеск заставили его развернуться на месте, зашипев. Лужа грязной воды, опрокинутое ведро, и виновник этого происшествия с дурашливым жестом — мол, ой, споткнулся, с кем не бывает. Фразу о неуклюжих сукиных трам-тарарам детях, недоумках, которые в собственных ногах заплетаются и которым сейчас следует это безобразие убрать, хоть тряпкой, хоть языком вылизать, а не то... В общем, всю эту тираду Иллиан выдохнул, еще не успев вскочить на ноги. Виновник происшествия выжидательно лыбился и в стойке уже стоял вполне грамотно. Статусные игры, чтобы их! Стерпеть, домыть и получить обещанный штраф за то, что не уложился в срок, а также репутацию слабака, который неоднократно "сдрейфил"? Или кинуться в драку, на радость сержанту, который закатает под расправу всех, чтобы неповадно было? Иллиану лидерство в казарме дисбата даром не сдалось, но за независимость, за свободу для маневра он был готов драться, как за воздух в подбитом корабле. Да и морду кому-нибудь набить хотелось уже просто нестерпимо. За арест, побеги, общую дурость ситуации, порку, неопределенность, необходимость петлять, как заяц... н-на, получай! Саймон Иллиан, разумеется, умел драться, это входило в его подготовку. А вот окончательно вынырнувшему на поверхность его сознания Андресу Ченко драться просто нравилось. Совершенно упоительное ощущение, когда не чувствуешь боли от чужих ударов и наплевать на то, что пол-лица онемело и сводит мышцы живота после пропущенного прямого под дых, зато противник повержен, повален прямо мордой в лужу, и рука у него заломлена за спиной в классическом захвате, а ты навалился сверху, раз и навсегда объясняя щенку, кто тут главный... И, конечно, тут раздается командное рявканье: — А ну встать! Сержант Станнис, черт. Теперь придется расплачиваться за драку по полной. Но Саймон — Андрес? — все же позволяет себе лишнюю секунду торжества, прежде чем выпустить поверженного и подняться. — Ченко и Костанди. Та-ак. Что это было, Ченко? Дыхание не хочет успокаиваться, сердце барабанит триумфальный марш. — Объяснял рядовому... технику безопасности... при обращении с моющими средствами, сержант! Сержант кривится. — Костанди, хочешь что-нибудь добавить? Нет? Допустим. Оба — лечь, и двадцать отжиманий, в темпе! Нет сомнений, от этого "в темпе" сейчас зависит целостность шкуры капрала Ченко и его задиристого оппонента. Оба падают на пол, где стояли, прямо в лужу грязной воды. Над головой слышны отрывистые реплики сержанта, допрашивающего свидетелей: — Когда началась драка? Отвечать, быстро!.. Три, четыре... Пострадавшая спина дергает болью, надо сосредоточиться и не халтурить, а то с сержанта станется запустить счет по второму кругу. Зато физическое напряжение и концентрация смывают нахлынувший адреналин, как губкой стирают, обидно даже. Выдуманный капрал Ченко неохотно, но уступает место коммандеру Иллиану. — ...Кто был зачинщиком? Ченко? Хм, уложил с первого удара? А это преувеличение, конечно. По спортивным единоборствам у Иллиана никогда не выходило выше "хорошо". Или просто стоило как следует разозлиться? — Костанди, ты имперский солдат или размазня? Пять часов в спортзале в свободное время. — Так точно, — процедил побитый Костанди. Его приятели откровенно польстили боевым способностям Иллиана, выгораживая своего, и, как выяснилось, зря. — ...Теперь ты, Ченко. За грязь в казарме — штраф, за драку — еще один, и чтобы охолонул — полсуток карцера. Явишься для отбывания наказания с отбоем. Не слышу ответа? — Так точно, сержант, — выдохнул Иллиан сквозь сжатые зубы. Восемнадцать, девятнадцать... все. У, больно-то как! Разгибался он, как скрюченный артритом древний дед. И это было только начало. * * * — Ты веришь в судьбу, Ченко? Только-только плюхнувшийся на койку Иллиан устало повернулся. День выдался крайне занятой: несмотря на то, что этот дисбат был едва сколочен, за несколькими часами энергичного отдраивания казармы последовали не менее энергичные часы патрулирования. Бессмысленность этой меры Иллиан постиг вполне: их просто погоняли строем по центральным кварталам Форбарр-Султаны. Видимо, чтобы показать мирным обывателям: новая власть крепко держит в руках бразды правления и за порядком намерена следить. Неужели это занятие некому поручить, кроме них? И чем, в таком случае, занимаются в это время регулярные части? Уже переброшены за город, для сражений с войсками Форкосигана? Возможность отстать от строя у Иллиана, теоретически, была, но жетон ему пока не вернули — пообещали выдать дубликат «через три-пять дней», на что он и рассчитывал с самого начала. С жетоном Андреса Ченко он мог передвигаться по Форбарр-Султане и за ее пределами вполне легально… ну, скажем так, полулегально. На улицах столицы было солнечно и ветрено. Хорошая погода: по крайней мере, Иллиан и не замерз, и не зажарился. Низкие белые облака летели над крышами с крейсерской скоростью, и ему пришла в голову шальная мысль: если бы не чип, то, возможно, все, что он вспомнил бы от фордариановского мятежа с уверенностью через тридцать лет — это как раз облачную погоню над черепичными крышами. Увы, этого не проверить; и в любом случае, прожить еще тридцать лет сверх будет просто невозможной удачей. Особенно нереальным это казалось сейчас, когда его койку плотно окружила полдюжины солдат. Их характерные носы и вьющиеся волосы указывали на этническое родство с поверженным Костанди, а хмурое выражение на лицах обещало обидчику земляка мало хорошего. — Не суеверен, — отрубил Иллиан, не понимая, к чему это с ним развели философию. Обычно, если собираются бить, то сперва распаляются, объясняют, что к чему, дабы жертва печенкой прочувствовала весь ужас своего положения. А в этот раз что-то заходят уж больно издалека. — А зря! — Сержант с особенно классическим профилем сграбастал его за отворот кителя. — Знаешь, какая у тебя судьба? Иллиан не стал продолжать риторический диалог. Только дернул локтем, вынуждая нарушителя личного пространства немного отпрянуть. Это пока не драка — лишь ритуальный обмен репликами, и неплохо бы успеть ответить, что шестеро на одного — занятие для трусов. Не для этих, хотя бы для остальных в казарме. Пусть слышат. Он отчетливо видел красные прожилки в белках глаз своего оппонента, и одновременно — лампочку освещения в металлическом рифленом потолке казармы у того над плечом. Это мелкие подробности; сейчас они для него куда более значительны, чем имя первого лица в государстве. Так оно для всех; грызня высших форов переходит в обыкновенные драки на нижних уровнях. А там не тонкие интриги и красное вино в высоких бокалах, что поэты (только не Стась) сравнивают с кровью; нет, здесь — скобленый дощатый пол казармы, голые стены, жестяный потолок: замкнутое пространство, в котором невероятно быстро приходится решать тактические задачи на перемещение объектов заданного веса по незаданным траекториям под воздействием импульсов. Равно как и статусные задачи на сложение и вычитание штрафных очков — да не тех штрафных, что раздает строгий сержант Станнис, а иных. Чисто статусных, но от этого не менее реальных. И Саймон намеревался, черт возьми, показать здесь, чего стоит. — А судьба твоя, — не дождавшись ответа, заключил сержант, — получить по полной за хитромордость. И размахнулся, чтобы врезать по фиксированной мишени. Увы, мишень не пожелала оставаться неподвижной. Иллиан как по-учебному вывернулся из плотного, но стандартного захвата. Ушел за спину нападавшего — только чтобы блокировать удар от другого грека. С этим расправиться просто, он раскрылся… носком в пах: кто-то ждал, что здесь будут соблюдать правила?.. Парень согнулся пополам, но добавить ему по шее в полном соответствии с классикой канона Иллиан не успел: на помощь пришел какой-то его товарищ с быстрой реакцией. Пришлось потратить и на него несколько секунд — тот весьма впечатляюще отлетел к стене, ударившись о койку, но Иллиан на него уже не смотрел: первый, все еще согнутый, требовал немедленного внимания. Вздернуть его, за волосы, удар в лицо — пускай лежит… Кто-то, наконец, опомнился, схватил Иллиана сзади, чем только обеспечил ему дополнительную опору, чтобы как следует врезать ногами еще одному, не вовремя подвернувшемуся. Теперь каблуком под колено схватившему, «рыбкой» из захвата, и… И ничего: видно, народ тут был сработавшийся (ну да, земляки) и пара молодцов отвлекла Иллиана, когда третий ударил его сзади по почкам. Вроде бы ничего особенного, но измученная спина немедленно взорвалась жестким отказом, и он оказался на полу — ноги не удержали. Да, действительно, чистый, не зря они с утра старались. Саймон попытался откатиться из пределов досягаемости черных сапог. К сожалению, парни тоже не зря протирали подметки на армейской службе: они весьма профессионально взяли его в кольцо и, уже успев почесать кулаки о капрала Ченко, принялись бить его ногами. Иллиан полностью исчерпал свои возможности к сопротивлению и понял это почти сразу же, как врезался локтем в пол. Тело сделалось вязким, будто кисель: чудовищное напряжение и выплески последних дней размазали его по полу куда эффективнее, чем усилия дружков Костанди. Он знал, что в таких случаях надо расслабить мышцы и как можно меньше сопротивляться побоям... Знал. Теоретически. Подробностей чип не зафиксирует, картина мира получится однобокой: дрожащее изображение пола под странным углом, хаотично перемещающиеся в поле зрения сапоги и тупой звук ударов. Хитрая иллирийская техника не запишет красных жгучих вспышек боли, ошеломительной беспомощности, словно ты угодил под камнепад, и тошноты, всухую выворачивающей твое нутро, потому что Ченко сегодня пайка не полагалось... Потом камнепад закончился внезапно, как любое стихийное явление. Иллиана вздернули наверх, и кто-то прошипел ему на ухо: — Понял, гад? За нашими сила. — Понял, — просипел он. Сердце колотилось в горле, обстановку вокруг застилала красная пелена — то ли гнев, то ли просто рассеченная бровь. Обида скручивала судорогой закаменевшую шею, дрожь в мышцах была отвратительно болезненна. С языка рвались такие грязные ругательства, что, стоит их только произнести — и вторая порция практических поучений от компанейских греков ему обеспечена. Но нельзя, нельзя! Остынь, коммандер, черт тебя подери, ты профессионал, а не казарменный дебошир. Ничего с тобой не случилось, банальная драка... а если подумать, то и вполне осмысленная. Кулаками лупят от чистой злости: ничто не позволяет так выплеснуть ярость, как прямой физический контакт. А вот сапогами — нет: потенциальные увечья тут куда серьезней, зато нападающий и вполовину не тратит столько энергии, а значит, и удовольствия такого не получает. Это уже расчетливая добавка к свалке. Следовательно, под конец тебя просто хотели наказать, проучить, но не покалечить… Да и сам ты не оплошал: успел вывести из строя двоих или троих, и пару очков в этом негласном соревновании точно набрал. Гордись. Но во рту было по-настоящему гадко. Вкус даже не крови — поражения. * * * — ...снова драка в казарме. И кто тебя на этот раз расписал, Ченко? — брезгливо уточнил сержант Станнис у вытянувшегося перед ним капрала. Тоже мне, эстет! В каптерке, куда Саймон явился после отбоя, как было приказано, пахло пылью, пластиком, и почему-то рыбными консервами. И хотя по неписанным правилам любые внутриказарменные разборки не доводятся до начальства, смотрел сержант что-то очень нехорошо и пристально. — Никак нет, сэр. Был невнимателен, ударился о косяк двери, — отрапортовал Иллиан. Сержанту еще предстоит увидеть, что эпидемия повальной рассеянности скосила половину нового взвода, проявившись выразительными следами на физиономиях рядового состава. — Ты мне еще умничать будешь, капрал... Хочешь сразу пару штрафных вместо одного, не терпится? — Сейчас сержант Станнис смотрел на смутьяна Ченко так, как будто тот был особенно гадостным экземпляром таракана. — Ты, значит, из СБ. Из тех пижонов, которых красиво драться выучили, а вот слушаться приказов — нет. Обычные армейские правила не про тебя писаны, похоже. Ты, часом, не считаешь, что Серебряные Глаза тебя прикроют? «Вот же удивительно, — подумал Иллиан, — разница всего в одно звание, и при этом робеть при нем обычным капралам приходится так, как коммандер робеет разве что при адмирале. Вот еще одно отличие унтер-офицерства от офицерства высшего: на этом уровне малейшие различия в статусе значат гораздо больше». Еще он вспомнил, как Эйрел по пьяни рассуждал о цивилизации: это то, что мы надеваем, подобно мундиру, или то, что несем в себе, как наши убеждения?.. Черт возьми, еще об Эйреле не хватало думать сейчас: вот кому фатально не везло с вышестоящими офицерами, это может быть заразно... — Никак нет, сэр, — четко ответил Иллиан. Ну-ка, уж не подозревает ли его Станнис в том, что он из СБ, казачок засланный, благонадежность части проверяет?.. Нет, не может быть, ни один засланный агент ни в коем случае не стал бы так бездумно подставлять под побои собственную шкуру. — А тогда какого собачьего хрена ты творишь?! — вдруг рявкнул Станнис. — Убиться, что ли, пытаешься?! На себя руки наложить смелости не хватило? Или просто мазохист?.. — с этими словами он вдруг ударил по столу широкой ладонью и проорал с неожиданной яростью: — Нет, у себя я тут очередных мазохистов не допущу! Хватит уже! А ведь Станнис пьян. Хорошо так пьян: спиртным от него не особенно пахнет (не более, чем от любого унтер-офицера в конце дня), на ногах он держится, говорит ясно, но некоторый особенный напор в прежде тусклом голосе сержанта, расширенные зрачки и как будто не вполне ясная артикуляция подсказали Иллиану, что со сдерживающими центрами в этом случае может быть не все в порядке. — Разрешите отвечать, сэр? — Ну? — Я не мазохист. На наказание не нарываюсь, под дисциплинарку не спешу. Это просто стечение обстоятельств. — «Стечение обстоятельств»!... — Станнис витиевато выругался. — Вот, казалось бы, образованный сукин сын, в блатные части выбился, специальность военная, это, как его там, — сержант поднес лист распечатку к глазами и по слогам зачитал: — опе-ра-тор-кор-ре-ляци-.... тьфу, без ста грамм не выговоришь! Написали бы артиллерист-наводчик, было бы понятно. Штабные.... Все вы, эсбэшные рожи, одинаковы: пыль в глаза пускать, да бабам хвосты крутить. Пороху настоящего не нюхали, щенки, и выдержки никакой... — Он хлопнул ладонью по столу и зашелся мелким смехом, неожиданно оборвавшимся. — Ты на хер не понял, Ченко, что карцером скоро не отделаешься? За неполные сутки четыре штрафных — если будешь выпендриваться и дальше, завтра же пойдешь под батога. Саймон безрадостно подумал, что — просто для разнообразия — его нынешние неприятности могли бы хоть раз свестись к тактическим, а не психологическим просчетам. "На это я не подписывался... Я должен собирать информацию, а не танцевать по минному полю в «испанских сапогах» с минимальной надеждой на награду в конце... да что там, на награду: с минимальной надеждой выжить". Он не рискнул даже пожать плечами, только ответил по Уставу: — Так точно, понимаю, сэр. — Понимает он, ядрить твою налево! А если тебе хребет перешибут — кто будет отвечать, опять старый сержант Станнис?! — Тот вскочил из-за стола, шагнул к Иллиану, будто собираясь обнюхать. Сержант был на несколько сантиметров ниже и без того не слишком высокого Саймона, но при этом обладал сложением бойцовой собаки: психованный бультерьер. «Барраярская армия, — отрешенно подумал Иллиан. — Впрочем, уверен, если порасспросить леди Форкосиган, выяснится, что любая другая не хуже. Нет типичных подразделений и типичных сержантов: везде свои проблемы и свои странности, что кажется, нигде хуже не найдешь, а когда начинаешь копать, выясняется, что то, с чем ты сталкивался до сих пор, ни в какое сравнение не идет с тем, что ты еще отроешь в очередной части или удаленном гарнизоне. Везде обязательно найдется чья-нибудь жена, которая путается с солдатами (а муж про это знает... ох, не зря сержант помянул каких-то мифических баб), или какой-нибудь сумасшедший коллекционер, отвинчивающий особенно редкие болты с креплений стационарных плазмотронов...» Впрочем, абстрактные размышления пришлось немедленно заменить самыми что ни на есть конкретными, потому что в чем бы не состояла его судьба по мнению казарменных остряков, на данном конкретном этапе разнообразием она не отличалась и твердо намеревалась проверить коммандера на прочность: — Потом орать будешь, пощады запросишь — поздно будет, — пригрозил сержант. — Тебе бы заранее подсуетиться, чтобы до порки не доводить, а? Ты ж штабная крыса, а не мужик, куда тебе! Он шагнул вплотную, собрал в кулак ворот гимнастерки, подтягивая капральскую физиономию к своей. На таком расстоянии алкогольный выхлоп почти валил Саймона с ног. — А ведь не мужик, точно, щенок смазливый. Давай, лови момент. Предложи себя попрямее, я, авось, и соглашусь... если, конечно, ты не разношенный, как старый гондон: жопу-то небось всем предлагал. Н-ну? Ситуация была настолько дикой, что на долю секунды Иллиан опешил. А в следующую с удивлением ощутил, что его неподдельно трясет от злости, и сцепленные за спиной в уставной позе "вольно" руки сами стискиваются в кулаки, так что саднит кожа на разбитых костяшках. — Ежели так, сержант, — сквозь зубы процедил он, — давай уж сразу считать, что я оскорбил действием старшего по званию, и все, что дальше положено. Сержант разжал пальцы, медленно обошел вокруг, почти вплотную, но почему-то не приближаясь за ту черту, когда оскорбление действием придется не просто обозначить, но исполнить. — Для труса и дезертира ты слишком браво заговорил. — Злобный матерок из речи сержанта испарился напрочь, отметил Саймон отрешенно. Зато опасности в этом голосе прибавилось. — А не боишься, что я тебя теперь с полным правом прокручу на мелкий фарш? — А хоть и боюсь, — оскалился Саймон. — Не дезертир я. Я в самоволке был, мне плевать, верят или нет. Наказание прописать — твое право, а для всего остального... не пригоден я. Сержант разглядывал его в упор. Иллиан пытался с лихорадочной скоростью проанализировать ситуацию. А это ведь не похоть... Выглядело бы по-другому. И объект не слишком подходящий, даже если сержант видит перед собой юного Андреса Ченко, который, как ни крути, Иллиана лет на десять помладше. В заднице какого-то случайного капрала Станнис не заинтересован. Это доминирование и угроза, в чистом виде. — Ну и на что ты рассчитываешь, непригодный? Станнис умудрился понизить голос так, что температура в крохотной каптерке сразу упала на несколько градусов, и атмосфера в целом стала почти так же невыносима, как на иных совещаниях генштаба. Воистину, научившись командовать тремя людьми, командовать флотом — труда не составит. Но в холодном гневе проблескивало любопытство. И ни грамма скабрезности. Саймон не отвел взгляда и выговорил четко и членораздельно: — На то, что вам и в самом деле не нужен труп в казарме, сержант. Две секунды паузы — и сержант скомандовал: — Руки за спину. Пошел! По дороге Иллиан успел перебрать все варианты развития событий, откровенно струхнуть, прикинуть лучшее стартовое положение для драки и пессимистично оценить опасность одного ротного сержанта как эквивалент четырех-пяти разозленных греков. Когда его привели всего лишь в карцер, это показалось хорошим финалом. Под карцер отводился незатейливый бетонный шкаф полтора на полтора метра в подвальной части здания. В его собратьях, предоставленных заботам каптенармуса, с успехом хранились пакеты с крупой, пластиковые ящики с аккумуляторами и запасная форма. Сухо, тесно и прохладно, в самый раз для склада. И для того, чтобы доставить неудобство наказуемому. Хоть в каменном мешке было и темно — едва сочился сквозь вентиляционную решетку коридорный свет — но для сна он был не приспособлен. Иллиан, для которого "выспаться" стало уже навязчивой идеей, заключил, что судьба пинает его в уязвимое место прицельно, и устало привалился к стене. Плевать, что вымерзший бетон вытягивает из него тепло — шевелиться не хотелось совершенно. Последние полсуток были богаты на события, угрозы и зуботычины. Кажется, большинство из них он миновал без ощутимых потерь. Стоит гордиться таким молодецким поведением... Но на это и сил не осталось, а если хорошенько подумать — то чем тут гордиться? Ну, предположим, посягательства сержанта не стоило принимать всерьез, и на том спасибо. В его предложении откровенно светился не похотливый интерес, а желание унизить, помноженное на ту неприязнь, которую Станнис с какого-то перепугу питает к СБшникам... А если еще подумать, то это смахивало на намерение как-то облегчить неудобному новичку жизнь, точнее, выпихнуть его на ту ступеньку, где сержант может себе позволить больше к нему не цепляться. Убрать раздражающий объект с глаз долой и иметь для самого себя твердое объяснение, чем штрафник такую поблажку заработал. Когда Иллиан взбрыкнул, готовый послать субординацию и угрозы к чертовой матери, значило ли это, что он прошел тест или, наоборот, нажил себе врага? Увидим по ходу. Черт, казарменные дрязги засасывают, как болото. Иллиан вздохнул и честно себе признался: ситуация хреновая. Подхваченная у настоящего Ченко богатая идея спрятаться в дисбате на поверку вышла бессмысленной. Слов нет, выжить и даже постоять за себя Иллиан был в состоянии и здесь, но на кой черт он тратит силы, время и мозги на казарменные разборки вместо того, чтобы заниматься действительно важными вещами? Оно, конечно, увлекательно и просто, научиться мыслить совсем как штрафник-капрал. У того и радости, и беды нехитрые: набить морду соседу по казарме и получить от него в рыло в ответ. Тут юному Андресу придется пошевеливаться, а то пропущенные им удары придутся по физиономии коммандера Иллиана. Сохранил все зубы — глядишь, и смысл жизни достигнут, так, шеф СБ лорда Регента? "Меряться с этими греческими деревенщинами на кулаках, у кого авторитет длиннее и характер толще, способен только полный идиот", — честно оценил Саймон собственные достижения. Зато его возможности для активного действия здесь свелись к нулю. Прежде Иллиан довольно умозрительно представлял себе солдатскую жизнь и то всепроникающее ограничение свободы, которое сопровождает весь казарменный быт, а в дисбате во время военного положения — вдвое того. Выйти в город, подключиться к комм-сети, провести пару часов увольнительной в таверне поблизости, ловя и сортируя слухи — не его кусок радости. А, заработав у сержанта репутацию нарушителя, он может распрощаться с надеждой на длинный поводок и впредь. Так что он получил? Личную безопасность? Выигрыш для труса. Трусом Саймон себя честно не считал, хотя и безрассудным храбрецом — тоже. Служба выучила его работать эффективно и с полной отдачей, несмотря на страх, и это ему казалось достаточным. В иных случаях не зазорно показать свое замешательство и даже честно признаться самому себе, что поджилки-то дрожат. И все же забиться в тихую темную щель и не высовываться — это не то поведение, которого ждут от обученного СБшника... Добро что Иллиан не оперативник с опытом, и его технические просчеты если не простительны, то хотя бы понятны. Скажем, задремать в кинозале, не проверив предварительно запасной выход из него. Но продемонстрировать свою несостоятельность как аналитика, задумав и приведя в действие мудреный и бесполезный план, а в результате получить только порцию побоев... Бр-р. Очень неутешительно для самолюбия. Нашел вроде бы удачное тактическое решение — и попал в безнадежный стратегический тупик. Саймон поморщился. Первая же попытка самостоятельного планирования в экстремальной ситуации — и сразу провал. Волей-неволей вспомнишь, что чип прибавляет памяти, а не ума, и что для принятия на себя ответственности мало быть просто прилежным исполнителем. Если бы Негри увидел его сейчас, должно быть, не преминул сказать пару ласковых насчет некоторых бестолковых подчиненных... А синяки на ребрах, недосып и пустой желудок оправданием в армии не служат. Он порылся по карманам, нащупал надорванную упаковку резинки, выщелкнул одну плоскую подушечку и сунул в рот. Подумал и добавил вторую. За ужин не сойдет, но оболочка у нее сладкая. Хм, ну и гадость: все равно, что зубной пасты нажеваться. Травянистый, чуть вяжущий вкус, и язык пощипывает... Но даже ограниченные мозги нужно подстегнуть каплей глюкозы, чтобы они заработали как следует. Ладно, рассуждая здраво: что он потерял? Непорочное чувство собственного достоинства? Саймон только хмыкнул: грош цена оперативнику, который не умеет списать зуботычины, доставшиеся его прикрытию, на неизбежные издержки задания. Свободу? Вчера за время патрулирования он насчитал как минимум три шанса оторваться и уйти дворами. Часов десять времени? Считай, коммандер, что это время ты просто просидел в очереди за ценным призом: за действующим армейским жетоном, с отметкой уже после начала беспорядков. Саймон с удивлением понял, что вопросы и ответы выстраиваются перед ним в четкий ряд, выпрыгивают один за одним и даже салютуют по прибытии на место. Вот что значит спокойно посидеть и подумать, да еще подкрепившись. Хитрый иллирийский чип жрет глюкозу в немеряных количествах, как призовая корова траву, про это стоит помнить. Мозги окончательно прояснились, и темный дурман подступающей паники смыло волной логических рассуждений. Стоило только проговорить их мысленно, один за одним, и Иллиану стало спокойно, даже избитое тело перестало возмущенно напоминать о себе. Он зевнул, и глаза его сами закрылись. Хороший солдат и на снегу спит, не то, что в карцере... — Подъем! — заорал сержант Станнис, угрожающим темным силуэтом воздвигаясь в дверях. — Разлегся тут, скотина ленивая, не у бабы на перине! От сержантского шлепка Саймон ласточкой пролетел половину коридора и затормозил только у раскрытой двери, в полутьме за которой что-то чмокало, скрежетало и медленно двигалось. — Полоса препятствий, — с удовольствием провозгласил Станнис. — А ну, пошел! Из двери высунулся большой, похожий на лопату, розовый язык и втянул ошалевшего Саймона внутрь, точно леденец. — Полоса препятствий, — пояснил капитан Негри, — это сведения особой секретности. Слышал когда-нибудь анекдот про зебру, Иллиан? Черные полосы, белые полосы, затем жопа? А еще дальше — теперь, когда я умер, твой допуск повышен, и ты имеешь право это знать — так вот, дальше она самая. Комната — или это была здоровенная пасть? — издевательски заржала. "Внутренняя зебра", догадался Иллиан, но благоразумно смолчал. "Информация категории ноль, после уведомления — расстрелять". — А вы точно умерли, сэр? — поинтересовался он вежливо. — Служба меня сожрала, — сообщил Негри не без гордости. — И с тобой то же будет. "Чвак!" согласно изобразила гигантская мясорубка с лошадиными зубами, пропихивая Саймона через свои внутренности. Она делала это отвратительно неспешно, и он успел натерпеться страху, хотя больно оказалось не так, чтобы очень. Наконец, на выходе получился ровный, совсем как по уставу, брусок фарша. "Теперь заморозим", — сообщил сержант Станнис, — "и будет у нас образцовый кирпичик в фундамент Имперской службы, а не этот СБшный хлюпик"... Иллиан проснулся, резко, точно от выстрела, давя в себе неуместное желание заорать. Сведенные от холода мышцы ныли так, словно его и правда только что прокрутили на фарш, сердце колотилось, и в голове порхала одна назойливая мыслишка, отголосок давнего страха: "А крыша-то у тебя едет, коммандер..."