Тепло

Мы лежим рядом на диване — я и моя Холера. До сих пор не верится, что она моя — настолько невероятной оказалась взаимность моих чувств. Когда я увидел её впервые, то и представить мог, что полюблю: женщина на пятнадцать лет старше, полная и не слишком красивая, с респиратором на лице и целым арсеналом едких фраз. Мы сближались постепенно: ей было одиноко — мне было любопытно, кто она и как живёт. И вот, шаг за шагом, мы дошли от знакомства до дружбы и от дружбы до любви. Мне хорошо от того, что Холера лежит рядом. На ней почти нет одежды — пока мы рядом, одеваться не хочется. Тонкий домашний топ, чтобы фиксировать грудь, и кружевные трусы — слишком красиво, чтобы отвести взгляд. Я обнимаю Холеру, ласкаю мягкий тёплый живот. Меня не смущает, что он не похож на идеальные талии моделей и заметно выдаётся над линией трусов. Лишний вес не кажется проблемой, когда любишь человека. Даже слишком слабое здоровье не кажется проблемой. Холера поворачивается, обнимает меня в ответ. Я прижимаюсь лицом к большой красивой груди. Если снять топ, грудь Холеры уже не будет такой идеальной и упругой — возраст и вес делают своё дело. Но я не хочу ничего менять: всё нравится мне так, как есть, без всяких подтяжек и силикона. Объёмная грудь, полные бёдра, беззащитный живот… Есть странная ирония в том, что у человека с таким колючим характером настолько мягкое, уютное тело. Холера может искусать словами любого, но тот, кому позволено обнять её, не сможет остаться равнодушен к скрытому внутри теплу. Весь живот Холеры исчерчен мелкими шрамами. Когда-то он был покрыт сыпью от смертельно опасного вируса, от содранных болячек остались следы. Позже Холера резко набрала вес, появились растяжки. Все эти шрамы для меня — не уродство, лишь рисунок жизни. Жизнь оставляет на нас свои следы, и не всегда в память о хорошем. У меня самого полно шрамов. Самые неприятные — сзади, я их не вижу. Шрамы от операции на позвоночнике — следы от крыльев, которые я потерял, лишившись возможности прыгать с парашютом. Мы оба потеряли в жизни слишком много важного. Но даже без крыльев можно летать, пока есть чувства друг к другу. Холера смотрит на меня и улыбается. Я рад видеть её улыбку, которая уже несколько лет скрыта от других респиратором. Разный тон кожи, морщинки вокруг глаз — всё это это мелочи, милые особенности любимого лица. Кому-то внешность Холеры кажется такой же неприятной, как её вечные придирки. Мне трудно понять этих людей. По сравнению с Холерой я кажусь себе слишком худым, высоким, нескладным — и даже слишком юным, не успевшим принести людям пользу. — Лера, — зову я. — Что? — Её тёмные глаза смотрят на меня с неподдельной теплотой. Хочется утонуть в них — и никогда не всплывать. — Лера, я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, Костя. Когда мы рядом, я не хочу думать об остальном мире. О том, как воспримут наши отношения родители, друзья, коллеги, соседи. Я лишь хочу снова и снова говорить любимой о своих чувствах и знать, что они взаимны. Просыпаться, уткнувшись лицом в Холерины кудри. Покупать цветы, подарки, респираторы, лекарства — всё, что нужно, чтобы ей было хорошо. И чувствовать себя таким же счастливым и парящим над землёй, как сейчас.