Часть 1

Глаза почти не болят. Он заливает едва замаячившую боль маковым молоком, теряется в сыром тумане сюрреалистичных снов и забывает, что у него вообще когда-то было тело. Настоящее тело, а не то, что собрал мейстер Орвиль по кускам, привезенных в деревянной коробке. Тело, которое будет слушаться, а не гореть адским пламенем, стоит ему пошевелиться. Красивое тело. Тело настоящего принца, не калеки. На жестком ложе каждый его вдох приносит с собой новую волну боли, словно острые иглы пронзают каждый сантиметр. Он уже не помнит, когда последний раз чувствовал себя целым, когда его мышцы не были скованы страданиями, когда кожа не натягивалась и не рвалась от малейшего движения. Тело все чаще немеет, он чувствует, что гниет заживо, но каждая попытка изменить положение вызывает новые всплески агонии, и он вновь и вновь возвращается в безмолвие, где нет ничего, кроме отчаяния. Внутри у него больше нет места для надежды, только неясные тени — призраки, отголоски его прошлой жизни. В моменты, когда сознание все же возвращается, его единственная мысль, что лучше бы ему позволили умереть. Лучше бы оставили его в Грачином приюте вместе с Солнечным огнем, самым прекрасным драконом во всем Вестеросе. Эйгон до сих слышит хруст костей, запах плавившейся кожи, слышит рев своего дракона, и как ярко-золотое пламя вырывается из его пасти. Жизнь теперь его — в глотке макового молока и сладком нигде, в котором он может не чувствовать больше ничего. Все, что было важно, унесло пожаром. Алисента к нему не приходит. Он видел отвращение в ее глазах, даже когда был целым (а был ли он вообще когда-либо целым?). Для нее он — ничтожество, разочарование, он никогда не был достоин ее любви. Изменилось лишь то, что теперь ей даже не нужно это скрывать. А потом сир Ларис забирает у него из рук чашу. Сир Ларис советует ему сохранять ясный рассудок, только вот как сохранить то, чего никогда не было? Эйгон хотел бы рассмеяться Стронгу в лицо, да только от любого движения боль пронзает его тело волной, он будто снова оказывается в драконьем пламени. — Ничего не будет так, как прежде, — спокойно, будто говорит о погоде, произносит Ларис Стронг, и рыдания душат Эйгона, сотрясают грудную клетку, вызывая новый всплеск боли, которая, впрочем, мало чем может перебить ту, что у него теперь внутри. Он теперь пленник собственного тела, и лучше бы Рейнис сожгла его тогда в тронном зале. Но ведь достойная смерть приходит только к достойным? — Вы никогда не сможете ходить нормально, никогда не будете собой прежним. Все, что у вас теперь есть — это ваш разум, — шелестит Ларис над его ухом. — И чем раньше вы это поймете, тем будет лучше для вас. ****Без макового молока время течет медленно, Эйгон находит утешение в мысли о том, что вскоре и эта боль может закончиться. В глубине души он уже знает, что жаждет теперь только этого. Было время, когда он искал тепла, но даже огонь, который когда-то был его другом, теперь оставил лишь ожоги. От боли и лихорадки его сознание все чаще погружается в морок, он представляет, как мама подходит к нему, обнимает за плечи, убирает сухие компрессы с глаз. В его видениях она заботливо гладит его по голове, убирает волосы с мокрого лба, совсем как в детстве, и сердце наполняется сладкой болью. А потом она действительно появляется. Она приходит вечерами и подолгу сидит с ним в полутьме комнаты. Эйгон слышит, как шуршит ее платье, когда она приоткрывает дверь, и садится на софу поодаль от кровати, как протыкает полотно, натянутое на пяльцах, острая иголка, и нить проскальзывает меж ее тонких пальцев. Она всегда это любила, сколько себя помнил. Теперь он может только слышать. Его глаза, обожженные драконьим пламенем, накрытые компрессом с целебным раствором, почти не болят. Возможно, просто нечему болеть. Огонь не оставил ему ничего кроме боли и ее тонких пальцев, меняющих компресс. Горло обожжено, поэтому говорить с ней он может только мысленно: возвращается в моменты, когда они вместе гуляли по оранжерее, или она читала ему о великих завоеваниях Эйгона I, и он чувствовал, что может, нет, должен совершить что-то великое. Она верила в него тогда. Веришь ли ты в меня по-прежнему, мама? А потом Эйгон вспоминает свою жизнь — пустую, как обожженное поле, комната погружается в тишину, и демоны его страхов подбираются слишком близко, ему хочется почувствовать ее присутствие, что он не один, он неразборчиво хрипит. Ему хочется, чтобы она поняла, что в сдавленном сипении он спрашивает: ты здесь? И после он слышит шорох платья, тонкие пальцы касаются необожжёной кожи лба. Она здесь. Она всегда будет здесь. Мама. ****Когда он понимает, что это не Алисента, он почти не чувствует удивления, только уже привычную тоску. Только такой кретин, как он, мог поверить, что он для Алисенты хоть что-то значит. — Зачем? — шепчет он одними губами и горло тотчас саднит, он осторожно глотает воздух, подавляя рвущийся кашель. Все это время. И день, и ночь, даже когда мать посчитала ждать у кровати бессмысленно, Хелейна была здесь. Он смотрит на ее профиль в обрамлении серебристых волос, и не понимает. Всю свою жизнь он считал их брак самым глупым решением. Ни он, ни Хелейна никогда не любили друг друга. Тогда почему она здесь? — Я ждала, что ты придешь ко мне, — тихо произносит она, глядя перед собой. И чуть погодя, будто возвращаясь в реальность, добавляет, уже обращая туманный взгляд к Эйгону. — Когда Джехейрис… Боль колет там, где еще не болело. Рейнира отняла у него сына. Эймонд завершил начатое. Эйгон медленно отворачивается, пряча гримасу боли от взгляда Хелейны. — Я ждала, что ты придешь, — тихо повторяет она, опуская глаза. ****Стены, когда-то украшенные яркими гобеленами, теперь унылы и мрачны, а воздух пропитывается запахом болезни и страха. Каждый уголок его покоев будто в насмешку сквозит воспоминаниями о роскоши, которая исчезла с его последним вдохом в тот день, когда брат предал его. Эйгон чувствует, как его тело, изуродованное пламенем дракона, срастается с королевским ложем; его ноги сломаны, и каждый вздох напоминает о том, что он потерял. Ему не избавиться от мыслей об Эймонде, его брате, который теперь владеет троном. Эйгон ненавидит его, но в то же время боится. Единственное, за что он отдал бы последний глоток макового молока, это не видеть больше Эймонда, лишь бы Эймонд оставил его в покое. Но глубоко в душе он знает, что это дело времени. И ждать ему не приходится долго. Двери покоев с треском отворяются, длинные серебристые волосы Эймонда блестят в тусклом свете. На его лице играет кривоватая улыбка, а Эйгон чувствует, как холод пробегает по его спине — там, где еще совсем недавно горел пожар лихорадки. — Ты заговорил, — произносит Эймонд, а его голос звучит как шелест змеиного языка, полон яда и насмешки. Он решительно подходит ближе, присаживается на край кровати, Эйгон неосознанно делает попытку отстраниться — его тело будто заранее уже знает, что случится, раньше, чем Эйгон успевает понять. Эймонд наваливается всем весом на обожженную грудь Эйгона будто бы сердечном объятии, но на самом деле причиняя лишь боль. Эйгону хотелось бы завопить, но связки жалобно хрипят, на глаза выступают слезы боли. — Помнишь, что случилось? Как ты упал? — Я не помню, — торопливо выдыхает он, каждое слово дается ему с трудом. — Я ничего не помню! Эймонд, явно удовлетворенный его слабостью, хмыкает и стискивает его предплечье, впиваясь пальцами в затянувшуюся тонкой пленкой рану. — Я не помню! Я не помню, что… Эйгон чувствует, как его сердце торопливо ускоряется. Он слышит скрип петель и узнает по шагам мейстера Орвиля. Эймонд не решится убить его на глазах у свидетелей. Тот с явной неохотой отстраняется, на его лице прежняя кривая улыбка, полная насмешки и самодовольства. Вместе с мейстером Орвилем в покои входит и Ларис, волоча за собой покалеченную ногу и опираясь на трость. Эйгон с облегчением прикрывает глаза. Эти двое, сами того не подозревая, дают ему отсрочку. — Королю нужен покой, — коротко произносит мейстер Орвиль, его голос строг и решителен, но на лице не отражается ни тени сомнения в намерениях принца. — Разумеется, — не скрывая презрения, елейно отзывается Эймонд и вылетает из комнаты — так быстро, как Эйгон не сможет уже никогда. Дверь за ним захлопывается с такой силой, что мейстер Орвиль еле заметно вздрагивает. — Поднимайтесь, — сухо приказывает Ларис, его голос обычно тихий и вкрадчивый сквозит уверенностью. Эйгону хочется послать его подальше, но мейстер Орвиль отчего-то принимается скручивать рычаг подвеса, на котором висит то, что когда-то было левой ногой Эйгона. — Оставьте уже меня в покое, — шипит Эйгон, чувствуя, как гнев и боль переполняют его. Почему его просто не могут оставить в покое? — У вас отобрали вашу жизнь, — добавляет с сожалением сир Ларис. — Но дали вам гораздо больше. Вам дали колоссальную силу, которой нет ни у кого здесь. — Калека, — кривит губы Эйгон в усмешке. — У меня нет ни дракона, ни даже собственных ног! — Только оказавшись на самом дне, можно оттолкнуться и воспарить. Надо только взять, — замечает Ларис, и в его словах звучит вызов. Он явно желает вызвать у Эйгона хотя бы призрачное желание вернуть то, что было отнято, и, может быть, найти способ превратить свою слабость в силу, но Эйгон лишь прикрывает глаза. Он опустошен. ****Эйгон ждет. Смотреть, как Хелейна присаживается в кресло с вышивкой, входит в привычку. Сейчас весь его мир на кончиках ее пальцев с зажатой иглой. Ему хочется спросить, что она вышивает, но он знает, что обожженное горло не позволит. Она всегда раздражала его своей мягкостью, умиротворением, Эйгон называл ее за спиной полоумной, бесхребетной. Кто бы мог подумать, что однажды он станет нуждаться именно ее мягкости, что однажды она заменит ему маковое молоко. Хелейна заменит ему сейчас весь мир. Сам он думает, как выглядит и каково ей сидеть целыми сутками у его кровати, где пахнет паленым мясом, лекарствами и мочой, и горло сдавливает спазм. Она тотчас откладывает вышивку. Присаживается на край кровати и осторожно подносит к губам стакан с размешанной в воде микстурой. Он и сам себе сейчас противен, что уж говорит о Хелейне? — Что?.. — сдавленно выдыхает Эйгон и поспешно прикладывается к стакану вновь, не в силах продолжать. Он хочет все-таки спросить, над чем она работает. Она понимает и осторожно подносит к его лицу бежевое полотно. На нем разворачивается сюжет, как три маленьких дракона атакуют огромного. Лицо Эйгона искажается отвращением, он прикрывает глаза и чувствует легкое прикосновение к щеке. — Ты снова будешь королем, — тихо говорит она. — А он умрет страшной смертью. Эйгону хочется сказать, что Рейнис уже мертва, но что-то во взгляде Хелейны заставляют поверить: она знает. Своим затуманенным взглядом она умела видеть вещи, о которых знать не должна была, чем пугала иногда и Эйгона, и даже Эймонда. Страх вновь сковывает сердце Эйгона, но на этот раз страшно ему не за себя. Ведь если Эймонд узнает… Эймонд не обидит Хелейну, — пытается уговорить себя Эйгон. Если Эймонд и способен на любовь к кому-то кроме себя, то только к ней. Он был бы куда лучшим мужем для неё. Эйгон смотрит на Хелейну и будто впервые видит ее так четко, так ярко. Он же не подарил ей ни грамма любви за все время их семейной жизни. Он ни разу не пытался поговорить с ней, узнать, что чувствует она. Он приносил ей только разочарования, не смог защитить их сына. Пока он пил в тронном зале с толпой прихлебал, на нее напали, на ее глазах убили их первенца, а он не смог даже разделить с ней их горе. Он утыкается лбом в ее плечо, ожидая что она оттолкнет, но неожиданно чувствует прикосновения ее пальцев к затылку. Бережно и осторожно, она гладит его по необожженному затылку, успокаивающе, с той лаской, в которой он так долго нуждался, и только тогда понимает, что его плечи сотрясают рыдания. Вместо привычного стыда за собственную слабость в сердце просыпается благодарность. — От меня осталась половина, — сдавленно шепчет Эйгон. — Половина человека. — Может быть, лучшая половина? — еле слышно отзывается Хелейна, и он по голосу чувствует, что она улыбается. Дверь в королевские покои распахивается с такой силой, что Эйгон сразу понимает. Только один человек в замке теперь имеет право врываться к нему вот так. — Рейнира посадила на драконов ублюдков, — выпаливает Эймонд, даже не взглянув на брата. — На этот раз настоящих отбросов. На лице Эймонда впервые заметно такое сильное волнение, одного взгляда достаточно, чтобы понять, что он в отчаянии, доведен до края. Единственный глаз лихорадочно уставлен на Хелейну, и она медленно встает с края кровати, растерянно обнимая себя за плечи. — Но… — У нас есть Пламенная мечта, — перебивает Эймонд и быстро подлетает к ней, — мы должны дать отпор. — Нет, — сдавленно выдыхает Хелейна. Она не летает уже давно. — Нет, я не наездник, я не… — Ты должна! — вновь перебивает Эймонд с растущим раздражением в голосе. — Нет, — неожиданно твердо отсекает Хелейна и упрямо приподнимает подбородок, ясно давая понять, что решения она не изменит. Она всегда была такой: если что-то ей не нравилось, она никогда не шла против себя, и глядя на нее сейчас, Эйгон вдруг с тоской понимает, что именно этого ему и не хватало всю жизнь. Будь он таким же твердым в своих решениях, все могло пойти по другому пути. — Ты полетишь, — с угрозой повторяет Эймонд. — Нет. Эймонд вдруг перехватывает ее запястье, тянет на себя, и по шумному вздоху Эйгон понимает, что ей больно. — Оставь ее в покое, — хрипит он, приподнимаясь на кровати, и тотчас заходится кашлем. Хелейна вырывает руку из стального захвата Эймонда и оказывается у его кровати. Тотчас на губах он чувствует прохладный металл кружки и вкус отвара. Хелейна осторожно придерживает его за спину, вновь дает опору. Он так беспредельно нуждается в ней сейчас, что сам не замечает, как нашаривает на покрывале ее узкую ладонь и переплетает их пальцы, сжимает ее с таким безрассудным отчаянием, что Хелейна осторожно кладет вторую ладонь на его руку и успокаивающе поглаживает. С усилием он поднимает тяжелый взгляд на Эймонда, обращая рвущуюся изнутри, горящую ненависть, которую ему своим поцелуем передал огонь. Эймонд не посмеет ее больше коснуться. Никогда. ****Кости в ногах срастаются медленно и неправильно, но мейстер Орвиль и без того совершил чудо, что вообще удалось сохранить обе ноги. Эйгон старается не смотреть вниз на будто вываренную кожу, сползающую бурыми ошметками, когда встает с кровати и с опорой на мейстера Орвиля делает первые неловкие шаги. — Вы славно потрудились, мой король, — где-то над ухом удовлетворенно говорит мейстер Орвиль. — На сегодня достаточно. — Нет, — приглушенно шепчет Эйгон. Он должен. — Еще. Пока он прикован к кровати, он не сможет ничего сделать. Он не будет нужен. Каждый шаг отдает болью, каждый миллиметр его тела вопит, но он продолжает идти, будто от этого зависит его жизнь. Будто он снова ее желает. Ведь, если он не встанет на ноги, не вернет себе корону, Эймонд заберёт все окончательно. Эймонд заберет Хелейну. — Вы делаете успехи. Оставьте нас, — коротко бросает сир Ларис мейстеру Орвилю, и тот подводит слабеющее тела Эйгона к кровати и без лишних пререканий удаляется прочь. У Эйгона не остается сил протестовать. — Эймонд сжег Острый пик, — будничным тоном сообщает Ларис. — Псих, — прикрывает глаза Эйгон. Он не чувствует даже удивления. В груди еще тянет почти забытое чувство: у него было все, и все рассыпалось под его руками. А теперь его королевство раздирают в клочья и сжигают в драконьем пламени Рейнира и Эймонд. — У Рейниры теперь еще три дракона. А Эймонд… — Ларис выразительно приподнимает бровь и по-птичьи наклоняет голову. — В Королевской гавани для вас становится опасно. — Но я король, — выдыхает Эйгон и морщится от того, как это звучит. Он даже помочиться самостоятельно не может теперь, какой из него король? — Если Королевская гавань падет, — мягко произносит Ларис, — можно догадаться, что первым делом сделает Рейнира, когда войдет в город. Эйгон отрешенно смотрит в окно, за которым бесконечное небо стянулось тяжелыми тучами, и в которое ему больше не воспарить на Солнечном огне. Рейнира казнит его, и все наконец-то закончится. Так будет лучше. Только вот… что сделает Рейнира с его детьми? Что будет с Хелейной? — Вы предлагаете бежать? — криво улыбается Эйгон. Не лучше ли умереть королем? — Я предлагаю, — Ларис возводит глаза к потолку и наклоняет голову набок, — удалиться. Ненадолго. Ведь, когда драконы танцуют, кроме пепла да выжженной земли они не оставляют ничего. — Хелейна… — тихо начинает Эйгон, и сам понимает, что просит неосуществимого. Хейлена — леди, для нее должен быть иной выход, чем в грязном тряпье бежать из родного замка с калекой на руках. Она этого уж точно не заслужила. — О ней позаботятся, — мягче, чем обычно, говорит Ларис. — Леди Алисента знает, что делать. А вы должны быть готовы, что мы уедем сегодня же. Эйгон прикрывает глаза. Хелейна сказала, что он снова будет королем. И он им будет.