Среда

Это похоже на розыгрыш. Нет никаких объективных причин, по которым Регина Бережных могла бы со мной общаться. Ее сестра, например, хорошее тому подтверждение. Иногда я даже думаю, за что же она так меня ненавидит? А потом вспоминаю, что я поразительно остроумен, сказочно красив и невероятно амбициозен. Людям такое обычно не нравится. Повезло, что Регина Бережных совсем не человек. Вряд ли я ей нравлюсь, однако у нас выстраивается диалог. Кирпичик за кирпичиком – процесс небыстрый, крайне непоследовательный, но его фундамент, то, на чем это только образующееся здание стоит, все равно почему-то кажется мне прочным. Дело здесь не в сваях и блоках, не в бетонных плитах. Тут что-то другое, более глубокое, корнями уходящее под землю. Как поделиться секретом, шепотом на ушко – раньше здесь находилось кладбище. Все, что будет построено на его костях, проклято. Все, кто посмел сюда прийти, – ходячие мертвецы, бомбы замедленного действия. Тик-так. Сколько осталось до взрыва? Прочность эта – прочность связи археологов, вскрывших гробницу фараона, настигнутых проклятием. Порочность связи самых отчаянных еретиков перед восходом на костер. Собравшейся публике их не жаль, так же как им не жаль самих себя, не жаль того, что они сделали. Обреченная связь, над которой они не властны. Я чувствую себя мальчиком, который, заигравшись с каналами на своей детской рации, случайно подключился к частоте закрытой военной базы. Колючая проволока, двадцать охранников на квадратный сантиметр, непробиваемые стены без окон, без дверей. Но я внутри. Чистое везение, азарт и следственный комитет, скромно стучащийся в двери, – что ты успел узнать? Иногда мне даже кажется, что Регина разговаривает только со мной. Конечно, она произносит слова. Тактично отвечает учителям, вежливо беседует с Полиной, здоровается с одноклассниками иногда. Но разговаривает… Разговаривает она со мной. Эта мысль слишком дерзкая, шальная. Нереальная. После такой галлюцинации просыпаешься в психбольнице, смахивая с себя отголоски другой жизни, которую ты никогда не проживал. Так, фантазировал, врастал в чужую кожу, обрастал придуманными тобой же декорациями. А здесь, в настоящем мире с настоящими людьми, у тебя другое тело, другое имя, другая личность. Тридцать пять лет и обеспокоенная жена в палате: «Дорогой, ты меня помнишь? О нет, доктор, опять». Внешне эта жена определенно ничем не напоминает Регину. С чего бы вдруг, верно? Возможно, причина ее откровения в том, что с другими важно поддерживать хорошие отношения. Со мной-то нет. Я лишь маленькая капелька в нашем болоте, поэтому со мной можно вести себя как угодно. Но я не против, если это делает ее более честной. Не против, что она смотрит на меня, как на придурка, до тех пор, пока она на меня смотрит. Не против, что отталкивает, если для этого сперва ей нужно меня коснуться. Моя ситуация выглядит как абсолютное без шансов. Проблема даже не в деньгах. Я привык общаться с теми, кто богаче. В этом нет чего-то особенного, мы же не в феодальной Европе, не в кастовой Индии, правда даже там все было бы реальнее и проще. Проблема в самой Регине. Хотя могу ли я назвать это проблемой? Наверное, да. Между нами граница. Граница, которую она провела между собой и другими людьми. Ее нельзя очертить, пощупать, измерить в существующих величинах: в длине, ширине или высоте. Она неосязаема. При подходе к ней добрый пограничник не остановит тебя, не предупредит, не убережет, но стоит ее внезапно пересечь, тебя предупреждающе прошивает током. Такого заряда хватит, чтобы обеспечить электричеством весь город. Или какую-нибудь небольшую страну. Такого заряда хватит, чтобы зажечься, как лампочка, а потом еще долго светиться от того, что на тебя, вау, обратили внимание. Я бы искупался в ее внимании целиком, но мне так везет, что каждый раз я выхожу сухим из воды. И ради короткого касания, секундного кожей по коже я готов продать все, продаться сам. Готов сделать самое большое пожертвование ее храму – само-. Но все, что мне остается – самоконтроль, самообман… Самопиар? Не будь она такой, не будь Регина Региной, не было бы ни проблем, ни сложностей, ни интереса. Мне все труднее находить оправдания этому по размеру. Они слишком быстро теряют актуальность, жмут в плечах, натирают до кровавых мозолей. Можно заклеить пластырем, но все равно болит, ноет, свербит. Тогда почему бы не снять с себя все? Стянуть лживую обертку, липнущую к телу. Остаться в чистоте помыслов, открытости намерений. Мне особо нечего терять. Поставить все и проиграть? Запросто, дайте два. Запирать самого себя в клетку, когда можно свободно парить в небе? Нет уж. То, как свежий ветер путается в перьях, то, как маневрируешь между воздушными потоками, то, как набираешь скорость и срываешься вниз, променять на безопасную решетку совсем не получится. А мне приближающийся к клюву асфальт дороже, чем жить долго и несчастливо. Именно так я оправдываю свои пальцы, набирающие ей сообщение. Оно должно быть непринужденным, но при этом цепляющим, интригующим. Так что я стираю скучное «привет», набираю: «Ну что, Настя помогла? Наслаждаешься популярностью?» Два вопроса подряд, пожалуй, немного навязчиво. «Твои родители случайно не богатые бизнесмены? Тогда…» Тогда усыновите меня? Ну нет, думаю, это только усложнит ситуацию. «Привет». Боже, почему так сложно. «Привет, что по физике?» Она ведь не поймет, что я шучу, и просто ответит. Хотя мне правда не помешало бы узнать, что задали… Но лучше спрошу у Полины. «Может, сходим куда-нибудь?» «Ой, прости, перепутал с Ангелиной». Заблокирует? Да, точно заблокирует. Вариантов у меня слишком много, и ни один из них не кажется подходящим. Хотя бы приемлемым. Возможно, если совместить их все, они наберут достаточное количество очков, и я не вылечу в самом первом туре. Кто сказал, что качество лучше, чем количество? Поэтому я оставляю попытки написать нормальное сообщение, и начинаю записывать ненормальное голосовое, рассказывая все подряд. Все, что только придет в голову, которая в последнее время настроена активно генерировать всякий бред. И как ее перенастроить, сменить частоту, переключить канал, выключить радиоприемник насовсем, я не знаю. Может, не сильно-то и хочу, а? Чего я хочу, так это записывать дурацкие голосовые. Я запинаюсь несколько раз и где-то туплю чересчур долго, но наговорено уже слишком много, чтобы можно было легко перезаписать. Поэтому я оставляю все как есть. Первую попытку, пускай и ошибочную. Есть в этом даже что-то сакральное, как во время исповеди. Когда достаешь из сокровенного угла нечто очень личное, изломанное изъянами, покрытое грязью, чтобы преподнести другому человеку, постороннему. Может, он отпустит тебе грехи, и без этого старого ненужного груза станет чуточку легче. А может, посмеется и обречет на что-то худшее. Я не помню, чтобы видел, как Регина смеется. Хотя бы улыбается. Я видел на ее лице презрительную насмешку, видел ироничную ухмылку, видел вежливую маску, нервное подрагивание уголков губ или как они приподнимаются и застывают в абсолютной отрешенности от происходящего, видел злость, видел разочарование, видел безразличие, но искреннюю улыбку, которой улыбаешься, когда легко и радостно, когда тебе просто хочется, нет. Возможно, я мог бы это исправить. Я мог бы попробовать. Я мог бы стать личным шутом при королевском дворе, если это единственный шанс туда пробраться. Стать кем угодно ради привилегии побыть рядом на пять минут дольше, чем остальные. Опухоль обнаружена слишком поздно. Неоперабельно. Остался последний год, который нужно прожить на полную, чтобы потом ни о чем не сожалеть. И я не сожалею, когда вместо развернутой реакции получаю большой палец вверх. С таким же успехом я мог отправить сообщение ассоциации австралийских серферов или банке огурцов. Хотя и они проявили бы больше участия. Но мне кажется, Регина не стала бы отвечать, если бы ей что-то не нравилось. Отката не произошло, и это уже достижение. Даже шаг вперед. И я не сожалею, когда прихожу на бесполезные соревнования в субботу и… Вижу, как Регина идет ко мне? Рядом сбились в кучки и другие, но они все равно не вписывались в ее траекторию движения. Мимо. Я бы оглянулся, но позади меня и так одна лишь стена и Богдан из прошлого, для которого подобный сценарий выглядел так же невозможно, как и победа в лотерее. Приз – годовой запас разговоров с ней. Регина точно идет ко мне, спокойно и уверенно, будто это само собой разумеющееся событие. Возможно, так оно и есть в ее голове. Кто ж ее знает, эту голову? – А ты что тут делаешь? – выдает Регина вместо приветствия. Ни грамма такта, ничего лишнего. Кроме, разве что, бронежилета, который она каждый раз надевает перед выходом из дома, но это так, мелочи. – Привет-привет. Впервые в жизни заговариваешь со мной сама, да еще как, – я улыбаюсь, чтобы ничем не выдать свое замешательство. Я крайне талантливый партизан. «Что ты успел узнать?» «Что ты скрываешь?» Ничего, товарищ следователь. Я очень законопослушный гражданин. Правда, через секунду до меня доходит, что я выложил все, о чем еще даже не успели спросить. Ведь считать, кто начинает разговор первым и сколько раз, – извращение. Карты на стол рубашкой вниз. Все козыри в чужих рукавах. Рукавах, всегда поднятых выше, чем нужно. Никогда не обнажающих запястий. «Страшный инцидент в гимназии. Восьмиклассница перерезала себе…» Я отгоняю навязчивую мысль. Мне все еще сложно представить. Поверить, что та восьмиклассница из статей и безукоризненная Регина Бережных передо мной – один и тот же человек. Не стыкуется. Не сходится. Не клеится. Такова уж задача бронежилета – защищать от пуль, спасать от ударов ножом. Иначе зачем он тогда нужен? Такова уж Регина. Само ее имя такое острое, что легко порезаться каждый раз, когда его произносишь. Наверное, потому мне проще называть ее Люцифером, кем угодно другим, притупить остроту водой слов, спрятать истину под маской, запереть ее на засов. Потому что сталкиваться с ней лицом к лицу невыносимо. Когда засовы отпираются, маски сползают, а слов оказывается недостаточно, тыква снова превращается в карету. На меня смотрит настоящая Регина, и без всей этой мишуры, без искусственных способов преодолеть наше неравенство, мне с ней не справиться. Пока мы разговариваем, Регина окидывает взглядом собравшуюся в спортзале массу. Ищет ли она кого-то конкретного? Хочет ли выхватить знакомое лицо из толпы? Она ведь не общается даже с бывшими одноклассниками. Были ли у нее друзья? Как они отреагировали, что сказали? Где они теперь? Остались ли рядом или сдержанно объяснили – нет, прости, это для меня уже слишком. Чересчур, понимаешь? Что бы я сделал, если в понедельник утром Регина не появилась бы в школе, а уже к вечеру все читали бы новую статью: «Шокирующая сенсация. У учителей отвисла челюсть, когда…» Мне не хочется об этом думать. Но я знаю одного человека, которому приходится. – Ангелина, – Регина кивает в сторону сестры. Оправдывает свой приход сюда ею. – Поэтому пойду-ка я, наверное, к ней. Звучит так, словно она собралась уходить без меня. Пожалуй, не сегодня. Это так жутко, что одним своим присутствием она все меняет. Что бесцельные школьные соревнования наполняются смыслом, превращаются в олимпийские игры, что победа на них теперь кажется не тратой времени, а возможностью – показать, на что способен, хоть немного приблизиться к идеалу, к ней, что завоеванная бесконечным трудом золотая медаль все равно стоит дешевле платины ее волос. Что она смотрит так, будто ничего из этого не знает. Что я никогда ей об этом не скажу. Мы останавливаемся у одноклассников, которые успели подойти, пока я разговаривал с Региной и отвечал на звонок мамы: «Во сколько ты придешь? Загляни в магазин по дороге». Соревнования почти начинаются, и мне нужно легкое поощрение, стимул, стимуляция кровообращения. Полезно для мозга. Хотя для моего, похоже, бесполезно. – Будешь за меня болеть? – спрашиваю я. – Ага, выздоравливать, – фыркает Регина. Она ответила «ага», и это вообще-то то же самое, что и «да». А что такое «да», если не подтверждение? Сегодня мой счастливый день. И кто сказал, что не надо хватать звезд с неба, что синица в руках лучше и что надо ждать, пока где-то там свистнет рак (спойлер: он не свистнет)? Наверное, тот же, кто сказал, что перед тем, как отрезать, нужно чего-то там отмерять. Но я не то чтобы в ладах с математикой, поэтому действую на глаз. У меня всего одна попытка, чтобы облажаться, оплошать так, чтобы ничего хорошего, ничего нормального не ждали. И тогда-то я смогу показать себя во всей красе. – Ну тогда ты точно пришла не зря, – я усмехаюсь. – Все равно что бесплатная поездка в санаторий. – Звучит сомнительно, – косится на меня Регина. Конечно, вряд ли ей близка романтика санаторной жизни, в которую мама получает путевку с работы и берет тебя, семилетку, с собой. Приоткрывается дверь в другой мир, жаждущий исследований. Причудливые процедурные кабинеты, столовская еда – на вкус совсем не как домашняя, добрые бабушки, тайком отсыпающие тебе конфет… Сказка. – Звучит как мечта всей жизни, – делюсь я. – Эх, вот бы сейчас кислородного коктейльчика… – Вот бы сейчас стоять на тупых соревнованиях с кучей чужих вещей, – тянет она иронично. – Ого, у кого-то мечты сбываются. – Так, сколько уже раз сказано было строиться, Богдан? – внезапно рядом раздается голос классной руководительницы. – Кому что непонятно? – Понятно, Вера Николаевна, понятно, – вздыхаю я и с сожалением смотрю на Регину. Уходить мне не хочется. Это как просить выйти на самом интересном моменте фильма – ужасно несправедливо. Пересмотреть нельзя, можно только просить других пересказать его, но ощущения совсем-совсем не те. – Да вряд ли это надолго. Ну, наверное, – Регина, видимо, истолковывает мое сожаление по-своему и… пытается меня подбодрить? Как я теперь должен уходить после этого? Что за новый вид пытки – секундное одобрение вместо череды унижений, пряник вместо кнута? Верните кнут, к нему я хотя бы уже привык. А привыкать к прянику будет слишком беспечно. Его-то надолго не хватит. – Не знаю, что-то вряд ли, – я выжимаю из себя самую кислую мину, концентрированный лимонный сок. Вдруг перепадет что-то еще, хоть какие-то объедки с барского стола. – Долго будет, если ты сейчас не построишься, Богдан, – предупреждающе поправляет очки Вера Николаевна. – Бегу, – я и правда разворачиваюсь, бросив взгляд на Регину напоследок. Меня оставили ни с чем, но лишний раз провоцировать и так слишком лояльную ко мне Веру Николаевну не хотелось. Эстафета проходит вполне стандартно. Меня ставят первым, и я занимаю лидирующую позицию. Веду свою команду к успеху. На собственном примере показываю, где нужно притормозить, а где споткнуться и чуть не упасть, где ускориться и поскользнуться, а где вести себя по-особенному тупо. Все веселятся. Отлично, я старался. Есть у моего положения и еще одно преимущество. Вообще-то оно единственное, но я предпочитаю не думать и об этом. Это самый низ айсберга по моим мыслям, и лучше не будить то, что покоится на самом дне океана. Как только последний мой забег заканчивается, у меня остается пара лишних минут и я отправляюсь прямиком к Регине. В конце концов, мы уже давно не виделись. В этот момент она как раз снимает на видео бегущую Ангелину. Интересно, мой позор она тоже засняла? Надеюсь, что да. Остаться в памяти не Регины, хотя бы ее телефона, парой ненужных мегабайтов, одиноким пикселем где-то вдали, смазанной картинкой в надежде, что когда-нибудь она его пересмотрит, взгляд ее зацепится за меня и что-то в ее голове щелкнет. Перенастроится. Двадцать пятым кадром внушить ей навязчивую идею, пробраться в мозг, поселиться в нем рекламной кампанией: «Отличный Богдан. Один по цене трех, но только сегодня и только для вас исключительное предложение – стопроцентная скидка (не забудьте показать карту лояльности на кассе). Множество полезных функций и современных решений: автоматический перевод с русского языка на язык молчания, умение отличать синий цвет от нежелания больше меня видеть и встроенный навигатор по карте ее тела. Недоступно в вашем регионе. Незаменим в быту и личной жизни». Купи меня, купи, купи, купи. Ну пожалуйста. Вероятность запомниться повышается, если встать прямо перед камерой, так что именно этим я и решаю заняться. Загораживаю картинку собой и для полного эффекта начинаю дурачиться. – И что ты делаешь? – Регина морщится и убирает телефон. – А ты? Не помню, чтобы разрешал себя снимать. Мне нужна моральная компенсация, – не огорчаюсь я. Правда. Вообще ни разу. Посмотрите на мое лицо, если не верите. Оно просто сияет. – Не помню, чтобы разрешала тебе сниматься, – хмыкает она. – О, так выходит, что это я тебе должен? – Выходит. – Истинный Люцифер, – довольно улыбаюсь я. – Любую ситуацию обратит себе в пользу. Регина кривится еще сильнее и… Вряд ли можно хоть с чем-то сравнить удовольствие вызывать эмоции на ее обычно спокойном лице. С негативными получается проще, но я над этим работаю. Наслаждаться долго не приходится, так как возле нас собираются и остальные. Подбегает Настя. За спиной я слышу причитания Ангелины: – Проиграть девятиклашкам, какой стыд. – Да ладно тебе, – невозмутимый голос Вики. – Еще из-за соревнований переживать. – Мама расстроится. Это странно. Моя мама больше заинтересуется сроком годности на бутылке молока, которое мне сегодня нужно принести, чем моими школьными соревнованиями. Директор больше не звонит, и на том спасибо. – Ничего, молодцы-молодцы, – успокаивает Вера Николаевна. – Второе место тоже очень даже хорошо. Регина уже полностью отвлеклась на свою сестру. Возможно, они помирились, если вообще ссорились. В последнее время они чуть оттаяли и начали взаимодействовать друг с другом, избавив всех остальных от ощущения, что их родство – просто массовая галлюцинация. А я иду домой, заскакиваю в магазин по дороге. Да, мама мной довольна. Хотя я все еще продолжаю пропускать уроки, никто не возмущается. Наверное, потому что я все еще продолжаю на них ходить. Вот и все отличие. Это меньшее из зол. Большее – ждет меня в гимназии. Желание прогулять умножается на желание ее увидеть, запускается сингулярность или что там, я плох в математике. Не знаю, что в итоге побеждает, какой из древних богов – хаос или ночь, судьба или безумие, но я нахожу себя в пустой раздевалке перед физрой. Теряю себя, когда из нее выхожу. Передо мной стоит Регина, и вид у нее и безумный, и судьбоносный. Это чистый хаос, самая темная ночь. Дикий зверь, загнанный в клетку. Ее лицо как обычно сдержанное, но я просто вижу это. Так отчетливо и ясно, словно густая пелена спала, словно только и нужно было – дотронуться до старой шелушащейся краски, чтобы она осыпалась сама, поддеть краешек обоев, обнажающих неприглядное нутро. Я опускаю взгляд ниже. Освещение в коридоре тусклое, но я все равно замечаю на непривычно открытых руках шрамы. На ее бледной коже они выглядят как трещины на фарфоре, и… Нет. Чего стоят сколы на фарфоре, если он такой хрупкий? Нет, это трещины на земле под ногами, иссушенной, выжженной. Земле, на которой ничего больше не прорастет, настолько глубоко они вошли в ее недра. Но если пройдет время, если бережно ее обработать, если дождь ласково омоет почву, подарит живительную влагу, раз за разом, день за днем, то может… Может что-то получиться. Регина ждет моей реакции так внимательно, будто уже готовится прятать мой труп в случае неудачного ответа. И тогда, именно тогда-то до меня впервые доходит, что все это правда. Не выдумка, не сон, не странный маркетинговый ход, а реальность. И даже если бронежилет спасет тебя от пуль, то не убережет от их отдачи, сломанных ребер и внутреннего кровотечения. И Регина Бережных из статей сходится с Региной Бережных, что не ходит в гимназию два года, со всезнайкой и ненормальной из слухов, с замкнутой и горделивой богатой девочкой. С абсолютным совершенством. С Региной, что стоит передо мной. Я наконец-то вижу ее слабость. Изъян. Человечность. И мне от этого совсем не легче. Есть ли вообще что-то, способное испортить ее в моих глазах? Я молчу уже слишком долго, пора бы что-то сказать. Но выдавить из себя слова мучительно сложно. Нужно понять границы дозволенного, прощупать что можно и нельзя, притереться к незнакомому, только открывшемуся. Так поступают кочевники, осваивая новые территории, чтобы приспособиться, чтобы выжить. Здесь источник с пресной водой, здесь удобно разместить жилища, здесь будет пастись скот, а сюда… Сюда лучше вообще не соваться. Мне нужно нечто нейтральное, отвлеченное, и я говорю: – Я подумал, что увидел привидение, а это оно и есть. Звучит глупо и совсем уж безобидно. То что надо. Регина не отвечает, но и избавляться от меня не спешит. Похоже, я делаю все правильно. – Солнечные лучи не убивают, ты в курсе? – продолжаю я. – Спорное утверждение, – бросает она наконец. – А ты поспорь, – киваю я. То что надо. Спорить о вещах, не имеющих никакого значения, сидя на скамейке в спортзале, пока никого нет, – чем не идиллия? Никого, кроме ее сестры, разумеется. Но Ангелина не вмешивается, и ее присутствие ощущается не сильнее присутствия физрука, закрывшегося в своей мини-комнатке до начала урока. Регина увлекается и подбирает слишком серьезные аргументы, мне и вставить-то нечего. Неважно, ведь я не собирался выигрывать. Такой цели у меня нет. Но я все равно побеждаю, когда она смотрит на меня с довольной улыбкой. Спокойной. Настоящей. А, вот как оно делается. Вроде бы не так уж и сложно. Я невольно скольжу глазами ниже, застреваю на ее руках. Они жутко глубокие, ее шрамы. Их много. Я замечаю свежие порезы, которые от остальных, побелевших, еще отличаются своей краснотой. Слишком хочется дотронуться до них, провести пальцами по ее коже, разгладить ее, стереть следы вмешательства. Губительного, чужеродного, пусть и принадлежащего ей же. Выутюжить так, словно их никогда и не было. Но стоит коснуться шрамов лишь взглядом, Регина одергивает руки, будто ей больно только от этого. Мне тоже больно просто смотреть на нее. Еще больнее представлять, как она наносит эти раны сама себе. Моя собственная кожа начинает зудеть, и желание расчесать руки выше запястий становится почти неконтролируемым, но я останавливаю себя. Пожалуй, это будет выглядеть издевательски. Спугнуть ее сейчас чересчур просто. Мне кажется, любая мелочь – и Регина тут же вылетит из спортзала, из гимназии, и точно никогда больше не вернется. Тревога подбирается ко мне внезапно. Она нечастый мой гость, нежеланный. Оттого я не знаю, как себя вести, когда тревога приходит. Остается только смотреть на часы в надежде, что она все поймет и покинет меня сама. Выпроводить ее я не могу, не открыть ей тоже – я все-таки радушный хозяин. Но тапочек не предложу, вдруг еще обживется. Мне нравится, когда все легко и просто, смешно и радостно. Когда не думаешь о чем-то часами, чтобы ни к чему не прийти. Когда не думаешь, а просто живешь. Когда все плохое существует в другой плоскости, пока ты наслаждаешься объемностью. Красок, вкусов, запахов. Ощущений. Никакого негатива, черно-белого – я проявляю пленку на полную, любуюсь яркими цветами. Регина же – средоточие того, что я всегда избегал. Оно настигает меня, в отместку увеличивая масштабы беды в двукратном, десятикратном, тысячемиллионом размере. Обрушивается снежной лавиной, не вздохнуть, не выбраться, накатывает плотоядной лавой, распаляющей, разжигающей и душу, и тело, и все. Все, все, все, что у меня есть. И нужно бы кричать спасите, громко так, во все горло, чтобы услышали, чтобы помогли. Но выходит лишь – спасибо, сдавленно, на выдохе. Спасибо. Я никогда ни о чем не просил… Ладно. Я всегда просил слишком многое, но это… Это идет вразрез с любым из моих желаний, оно насмехается над ними, противоречит им в корне, в стебле и листьях, в пестиках и тычинках. И то, что разрастается внутри самым злостным сорняком, распускается самым хищным цветком, – самая ужасная вещь, которая могла со мной произойти. Самая лучшая. Я просил не об этом, но это – единственное, что мне было нужно. Так сильно нужно, а я и не догадывался. Как в сказках: сначала проходишь испытания, разгадываешь загадки, а потом перед тобой открывается долгожданная истина. Да, я, может, тоже сказочный герой. У меня даже есть четкая цель, а это вдвое больше, чем было у них. Скажи то – не знаю что, сделай так – не знаю как. Ноль, умноженный на два, все еще ноль. Но, к счастью, математика не моя сильная сторона, так что мне все равно. Начинается урок. Не знаю, как это работает, но в мятой спортивной форме Регина выглядит даже привлекательнее. Стоит ли теперь удивляться такому пустяку? Нормальному порядку вещей. Рутине следующих дней. В них Регины становится чуть больше благодаря стараниям Вики. Уж не знаю, зачем ей это, но она активно налаживает контакт с сестрой своей лучшей подруги, даже зовет ее пообедать вместе с нами в столовой. И мне кажется, чем активнее Вика пытается этот контакт наладить, тем неохотнее Регина на него идет. Сама Ангелина не слишком довольна, но против ничего не говорит. Мне же это только на руку. Никита? Чем больше людей вокруг, тем лучше. Будь его воля – собрал бы вокруг себя всю школу. Останавливают только законы физики. Я бегло осматриваю столовую – Регины на горизонте нет. Просто проигнорировать приглашение будет вполне в ее стиле, но я все же предполагал, что она придет. Случайно сталкиваюсь взглядом с Викой. Она подкрашивает свои губы, используя телефон вместо зеркала, и улыбается мне в камеру своего айфона. Ее обед уже окончен, если им вообще можно назвать низкокалорийный биойогурт. Ангелина, конечно, как обычно вторит ей. – Богдан, ты после уроков не занят? – спрашивает Вика будто бы невзначай. Уверенный тон, ложная легкомысленность вопроса, открытость намерений – ничего, что меня привлекает. Все так просто, что даже скучно, совсем неинте... Я осекаюсь. Воображение само рисует мне Регину, подменяет ею реальность. Помада мягко скользит по ее губам, шерашавым, обкусанным, я бы сам лег на них хотя бы нежным слоем краски, если бы мог. Короткий взгляд – меткий выстрел в голову. «Ты после уроков не занят?» Нет. Как удачно вышло, что ради тебя я освободил расписание на пару жизней вперед. – Занят, – отвечаю я. В словах ни следа лукавства, чистая констатация факта. – Чем это? – ее брови взлетают вверх почти обиженно. Почти, потому что настоящую обиду позволить себе она не может. – Да так… – бросаю я. Ангелина, неизменно сидящая рядом с Викой, косится на меня смертью. Ну, не то чтобы у меня был выбор. Никита жалуется, что химичка слишком придирается к его незнаниям. Ангелина жалуется на его незнания. Вика где-то между. Все это так обыденно, что я почти тянусь к телефону, чтобы хоть немного себя развлечь. И краем глаза, боковым зрением, замечаю Регину. Кажется, в прогнозе погоды снег и апокалипсис. Планы отменяются. Вообще все планы, которые только были на последние… пару жизней, да? Регина замирает с подносом в руках, и ее поза, все ее естество, выражает сомнение. Ей не хочется с нами сидеть – это очевидно. Она даже начинает примеряться к ближайшему свободному столу, планируя сбежать, пока ее никто не заметил. И я бы ни за что и никогда не стал этому противостоять. Ведь решение высших сил – закон. Неизменная судьба, влиять на которую я не в праве, не в силах. В не-в-меняемости. Но теперь все иначе. Что-то позволяет мне выйти за привычную парадигму, разглядеть под чистой белизной рукавов – шрамы, за всеобщей похвалой – неуверенность, за презрением – нерешительность, за отстраненностью – страх. И это новообретенное знание жжется, колет где-то внутри, горчит запретным плодом, вывернувшим жизнь наизнанку. Только теперь я понимаю – у меня не было шансов. Абсолютно никаких, ни единого малюсенького шансика этого избежать. Уничтожить это чувство еще в зачатке, вырвать его с корнем, потому что и корни, и стебли, и листья оно пустило не сегодня, не вчера и даже не в тот самый день в кабинете у директора. Семечко было посажено давно. Настолько, что уже и не вспомнишь, не разберешь – когда именно. Оно только и делало, что терпеливо выжидало момента, когда сможет взойти, распуститься сквозь непогоду, снег и апокалипсис, созреть чем-то манящим. Запретным плодом. – Реги-и-ина, – тяну я, наслаждаясь вкусом ее имени. Горьким, горьким, ужасно горьким, выдержанным в горе и горечи. Горячкой обжигающим горло. – Перемена уже почти кончилась, а ты только идешь. – Меня задержали, – коротко поясняет она и все-таки садится за наш стол. В ее взгляде читается обреченность. А если копнуть чуть глубже, можно отыскать клад – оттенок благодарности за то, что я облегчил ее ношу, взяв груз выбора на себя. – Кто? – Зачем? Вика и Ангелина спрашивают ее практически одновременно. – Сказали про онлайн-олимпиаду по русскому, – Регина пожимает плечами и принимается за еду. Йогуртовый тренд обошел ее стороной. Вряд ли она вообще о нем в курсе. – Только тебе? Нам об этом не говорили, – хмурится Ангелина. – Завидую. За столом резко становится в разы интереснее, но Регина не любит баловать. Она отбивается односложными ответами от дежурных вопросов, а потом замолкает вовсе. Мне такое не слишком нравится, но любые попытки втянуть ее в разговор оборачиваются ничем. Может, ее останавливает присутствие Вики и Никиты. Ангелины? Я пока не уверен. Но будь мы здесь только вдвоем, я знаю, все шло бы иначе. С сестрой она, кстати, тоже не нежничает. Как знать, вдруг все наоборот? Вдруг таким бетоноукладочным способом она лишь проявляет свою симпатию? И мне, барахтающемуся, застывающему в цементной жиже, неспособному пошевелиться, на самом деле крупно повезло. Остается утешать себя этим. – Еда отвратная, – корчится Никита. – Лучше бы просто пиццу взял. – Ага, – Вика убирает прядь волос за ухо. – Не знаю, зачем вы это едите. – Да ладно вам, обычная еда, – говорю я. Справедливости ради еда и правда обычная. Не ресторанный изыск, но и ничего мерзкого даже отдаленно в ней нет. – По-моему, в какой-то школе на прошлой неделе отравились, – задумчиво вставляет Ангелина. – Не в нашей же, – бросаю я. Она лишь закатывает глаза. – Пока что, – замечает Вика с хитрой улыбкой. – Ага, да это больше похоже на кошачий корм, чем на что-то нормальное! – Никита хватается за свою тарелку и показывает нам ее содержимое, будто мы и так его не видели. Мне вдруг становится так обидно за простую столовскую еду. Да, без изысков, ну и что? Зато душа широкая. Так что я лениво вбрасываю: – Будто кошачья еда невкусная. – Богдан у нас всеядный, – тут же хихикает Вика. – Да-а, друг, вкусы у тебя конечно, – деланно отодвигается от меня Никита. – Кошачий корм людям нельзя, – Ангелина, наверное, единственная восприняла мои слова всерьез. – Почему это? – вскидываюсь я. Так, чисто ее позлить. – Это вредно. – То есть кошкам не вредно, а людям да? – У них… То есть у нас разное строение организма! – Которое позволяет подсовывать им продукты низкого качества? – Так правда же, – вмешивается Вика. – Дело не в качестве. Просто пищеварительная система разная. Ну раз не в качестве, так значит и не стоит сравнивать с ним еду из нашей столовой. Я только собираюсь это сказать, как меня уже перебивают. – Если каждый день есть, вредно. А так, пару раз на закуску сойдет, – говорит Регина внезапно. За столом воцаряется молчание, и все удивленно поворачивают голову в ее сторону. Уголок ее губ довольно приподнимается. О нет, такими темпами у меня случится сердечный приступ. Поможет только искусственное дыхание. Верьте мне. Я точно знаю, что делать. А раз уж Регина его спровоцировала, ей и придется искупать свои грехи. – Ого, – выдыхает Вика. – Ну раз уж ты так говоришь… – тянет Никита. Распалившийся спор тут же гаснет. Потому что еще не родился человек, который посмел бы ей перечить. Все чувствуют ее власть, свою беспомощность перед чем-то неизмеримо большим, даже если ее не осознают. – Неужели нашелся хоть один ценитель, – я откидываюсь на спинку стула. Чувствую себя любимчиком, фаворитом королевы, неприкосновенным. Она защитила меня. Меня. Выбрала мою сторону, как выбирают поражение вместо победы. Как побеждают в самой проигрышной позиции. – Ага. Хотя, может, собачий покажется тебе вкуснее, – добавляет Регина. Добивает. О, пожалуйста, мне только в радость – лишь бы ты говорила чаще. Ангелина улыбается, Вика позволяет себе смешок, Никита хохочет в голос. С этого дня Регина обедает с нами.

***

Когда я оказываюсь в назначенном Ангелиной месте встречи, а именно каком-то новомодном баре, она уже ждет меня внутри. Выглядит она донельзя официально. Пришла сюда сразу же после работы – догадываюсь я. – Опаздываешь, – сухо констатирует Ангелина, когда я подхожу к ее столу. Я достаю телефон из кармана. 19:07 на экране намекают на то, что правосудие явно не на моей стороне. – Прости. Ее брови недоверчиво приподнимаются. Она явно не ожидала услышать простое извинение на мою бесчеловечную задержку в целых семь минут. В другое время я бы, конечно, мог выдать целую оправдательную тираду, пусть даже самого оправдания в помине нет, но сейчас отворачивать от себя единственного союзника – так себе затея. Не буди лихо и сможешь вернуть отношения, которых не было. Или как там говорится? Точно не помню. Если бы кто-то восемь лет назад сказал мне, что я буду сидеть с Ангелиной в баре один на один – я бы позавидовал такой бурной фантазии. Если бы кто-то семь лет назад сказал мне, что она будет единственной из школьных знакомых, с кем я продолжу общаться – я бы покрутил пальцем у виска. Может, выстрелил бы туда для надежности. Ангелина берет себе набор закусок и безалкогольное пиво и я, возможно, чтобы расположить ее к себе, возможно, потому что напиваться одному странно, возможно, потому что напиваться мне и не хочется, вторю ей. Это придает нашей встрече какой-то особый шарм нереалистичности. Вот-вот из-за столика напротив вылезет режиссер со своим «снято», и мы все разойдемся по домам. Съемочный день окончен. Но он не кончается, как и мерзкое пиво в стакане. – Фу, зачем ты это заказала? – морщусь я. – А ты зачем? – отвечает она. – Я-то думал, ты знаешь, что делаешь. Не оправдала доверия. – Не надо было за мной повторять. – В обычном магазине такое стоит в пять раз дешевле, но… Я бы и за бесплатно пить не стал. – Зато пьешь в пять раз дороже, чем в обычном магазине, – флегматично отзывается Ангелина. С возрастом ее стало труднее поддразнивать. Не то чтобы меня что-то могло остановить. Просто появилось ощущение… Ангелина, ее характер, ее слова, ее новое спокойствие – все это стало немного напоминать мне Регину. Это как заплутать в темной чаще леса, бродить без еды и воды, днями, ночами, годами и почуять, как ветром откуда-то принесло запах дома. И ты идешь на него, потому что тебе, сбившемуся с пути, уже нечего терять, но находишь не дом, а ловушку. Подлую и коварную. Она почти как Регина. И Ангелина совсем не как она. Но в этом есть и свои плюсы. Разве мог бы я обсуждать что-то с Региной так, на серьезных щах, на трезвую голову? О нет, рядом с ней меня всегда кроет, плавит, штормит. – Делаю исключение ради столь уважаемой компании, – пожимаю плечами я. – Ну, оно и правда ужасно на вкус, – улыбается Ангелина, и весь ее напускной холод тут же спадает. Улыбнуть ее всегда проще – достаточно похвалить. Ну, или просто быть Региной. – Если тебе так жалко денег, почему не найдешь наконец нормальную работу? – Ну да, забыл, что это так просто, – хмыкаю я. – Ты меняешь их как перчатки. – Потому и меняю, что не могу найти. – Можешь, я знаю. – Просто не хочу? – усмехаюсь я. – У тебя были хорошие работы, – настаивает она. – Ты с них ушел. – Там было слишком скучно. Ангелина закатывает глаза. – Слушай… – она начинает будто бы издалека, но в итоге говорит почти прямо. – Нам на работе как раз сейчас нужен сммщик, так что… Мне даже становится смешно. Как же все просто получается. Иногда то, что ты хочешь, само идет к тебе в руки. Только тогда, когда тебе это уже не нужно. – Что, даже резюме не спросишь? – Я твою резюме наизусть знаю. – Да-а, высокий, наверное, у тебя KPI, – тяну я. – Даже в нерабочее время ищешь кандидатов. – Не жалуюсь, – Ангелина улыбается снова. – Так что? Если бы кто-то шесть лет назад сказал мне, что потом я добровольно откажусь от высокооплачиваемой должности в хорошей компании – я бы даже не стал смеяться, так как шутка откровенно плохая. – Спасибо, конечно, за предложение, – правда, спасибо. – Но, пожалуй, откажусь. Маша учится на бюджете в местном вузе. У мамы все хорошо. Остается стараться ради себя, но ради себя стараться почему-то не хочется. – Что? Почему? – Ангелина удивляется как раз таки не на шутку. Кажется, она уже мысленно вписала меня в свои коллеги, причем не карандашом, а настоящими чернилами. Несмываемыми. Что ж, не беда. Немного усердия и ацетон – и мое существование окажется навсегда стертым. Если не получится, всегда можешь спросить совета у своей сестры. – Хочешь, чтобы я работал на твою маму? – у меня почти вырывается «вашу», но я вовремя исправляюсь. Регина теперь неосязаемо далеко, слишком, чтобы так запросто упоминать ее, будто она все равно присутствует где-то рядом. – После всех этих рассказов? Ну нет, мне страшно. – Ты сейчас серьезно? – Ангелина скептически приподнимает брови. – Ну да, – я киваю с самым честным видом. – Если уж с тобой так, то со мной она тогда что сделает? Я еще пожить хочу. Как Регина отреагирует на то, что я стану работать с ее матерью, что стану работать с Ангелиной, что вообще за ее спиной встречаюсь с ее сестрой, думать нет смысла. Она в принципе не то чтобы положительно отреагирует на мое существование, так что все остальное просто пойдет ко мне бонусом, по инерции. Но встреча с ее мамой на самом деле звучит достаточно жутко. – Не знаю. Мне вообще-то кажется, что… – Ангелина останавливается, смотрит на меня с сомнением, просчитывает – стоит ли говорить, делиться своими внутренними демонами. – Что ты ей понравишься. Хотя слышать такое, пожалуй, страшнее всего. Таких демонов лучше никогда не выпускать. Пусть сидят себе под замком и никого не трогают возможными мыслями о том, что могло бы быть. – Так ты собрала наш клуб гордых и брошенных ради того, чтобы устроить меня на работу? – между нами виснет какое-то невыразимое напряжение, и я решаю сменить тему. – Или есть что-то более… весомое? – Какой еще клуб брошенных? – фыркает Ангелина. – Обычный, – я пожимаю плечами. – Не драматизируй, – она качает головой. – Но вообще да, есть кое-что еще. Это касается Регины. – Неужели? – я выгибаю бровь. – А я-то думал ты по доброте душевной, позвала посидеть, поболтать. – Будто ты согласился бы болтать со мной просто так. – Почему нет? – удивляюсь я. Странное утверждение, особенно если учесть, что Ангелина считает меня самым болтливым человеком в мире. – Действительно, – она поджимает губы. – Будто ты не сидишь тут чисто из-за моей сестры или из-за того, что я ее тебе напоминаю. А, вот в чем дело. – Как ты можешь ее напоминать, если совсем на нее не похожа? – повторяю я заученную мысль. Проверенную временем. Прошедшую огонь, воду и мою безнадежность. – Я думал, тебе это сто раз уже говорили. Уже достали этим и тебя, и, ну, в общем, Регину. Ангелина улыбается, и… Это что-то новое, что-то поверх старого списка. – Ну ладно, – вздыхает она. – Видела твои потуги в комментариях, кстати. – Смешно тебе, да? – Немного, хотя… – тянет Ангелина. – Пара комментариев была и правда интересной, признаю. Ого, похвала от самой Ангелины. Чем я заслужил подобное благословение? – Надеюсь, ты не по ним мое резюме составляла, – усмехаюсь я. – Как знать, – она загадочно пожимает плечами. – Так как успехи? – Никак? – вопрос некорректный: он предполагает, что могло быть иначе. – Непробиваемая стена игнора. – А чего ты ждал? – невозмутимо спрашивает Ангелина. Вот и зачем тогда спрашивать, как успехи? Чисто поиздеваться? – Не знаю, – я кладу руки на стол. Я полностью безоружен. – Вообще я думал, что она сразу меня заблокирует и не допустит такого беспредела. – Заблокирует? Ну, вряд ли она теперь сможет… – говорит Ангелина задумчиво, и я хватаюсь за крупицы информации, изголодавшийся, сбившийся с пути, почуявший запах дома. Не сможет? Почему не сможет? Почему теперь? Мне так нужны ответы, но я знаю, что Ангелина поделилась со мной случайно. У нее-то этой информации в избытке, хлещет через край – источник в шаговой доступности. Мне же остается ловить жалкие капли и пытаться утолить жажду ими. И это так бесполезно. Моя жажда – бездонный колодец, если речь о Регине. – А вот игнорирование – классический вариант действий, – продолжает Ангелина, будто мы обсуждаем какую-то стратегию, а не ход мыслей ее сестры. – Круто. И что мне с этим делать? – подытоживаю я. – Ничего, – просто отвечает она. – Ничего? – Ага. Ты здесь ничего сделать уже не сможешь, но я… Я могу помочь. Если бы кто-то пять лет назад сказал мне, что Ангелина поможет мне с Региной, я бы… Что? Обрадовался, наверное. – Ты серьезно? – переспрашиваю я с недоверием. Один раз помочь она уже пыталась, но все мы знаем, что из этого вышло. Ничего. Но в любом случае помощь Ангелины – это не просто лучше, чем ничего. Это лучшее из возможного. Это помощь самого сильного союзника, приближенного к власти, уполномоченного уполномочивать. Это даже предательство. Интересно, как она оправдывается перед собой? – Да, я устрою вам встречу. Еще одну. Без меня. – И-и-и как ты это сделаешь? – Конкурс репостов, – говорит она. Я же сказать что-либо не решаюсь. Вообще-то Ангелина никогда не шутит, но вдруг ей захотелось начать именно сейчас. – Конкурс репостов, – повторяет она, видимо, посчитав, что я не расслышал. – Пояснишь? – прошу я с опаской. В последнее время ее потянуло на рискованные решения. Уж не знаю, с чем эта тяга связана, но не сильно-то она меня радует. Как бы не сделать хуже. Хотя можно ли сделать хуже, чем есть? Может, рискованные решения – все, что нам нужно. Все, что нам остается. – Конечно, – с готовностью кивает Ангелина. На секунду мне даже кажется, что ей это нравится. Придумывать планы, словно у нас какое-то тайное общество, организовывать секретные встречи в злачных местах, подрывать устоявшиеся порядки, разрыхлять незыблемые основы, сеять смуту. Полную анархию. Вот к чему приводят серые офисные будни. – В общем, скоро в продажу поступят всякие новые штуки по ее комиксу, – делится Ангелина. – Соответственно, будет несколько розыгрышей и один из них – конкурс репостов. – И как это мне поможет? – я все еще слабо понимаю ее логику. – Так, что я заставлю ее встретиться с победителем и вручить ему приз лично, если он окажется из нашего города, – поясняет Ангелина. – А-а-а, ну мне всего-то остается победить! – киваю я. – Ничего сложного, верно? – Ты бы облегчил себе задачу, если бы мог победить в конкурсе фанарта или фанфиков, но имеем, что имеем, – заявляет она. Ага, спасибо. Я ни на что не способен – это она хочет сказать? Остается рассчитывать на удачу. – Ну прости, – хмыкаю я. – Как ты вообще себе это представляешь? Ладно, предположим, что я победил. Думаешь, Регина, увидев там мое имя, сразу побежит ко мне навстречу? Да она тебя же ко мне и пошлет. С подарочком. – Ну да, скорее всего, – соглашается Ангелина. – И? – И? Неужели ты правда собрался выигрывать? Да это же невозможно! Точнее, вероятность такого события… – Да в смысле? – не выдерживаю я. – Чего ты хочешь-то тогда? – О боже, – Ангелина закатывает глаза. – Свою хваленую смекалку проявить не хочешь? Тебе всего-то нужно подкупить победителя. Пусть скажет, что заберет приз лично. А ты придешь вместо него. – И ее любимые подписчики так запросто продадутся? – я смотрю на нее с любопытством. – Смотря за какую цену, – она пожимает плечами. И кто из этих двоих еще дьявол? Одна другой краше, посмотрите-ка. – Допустим, это может сработать, – говорю я в итоге. Конечно, я не верю в чудо до конца, но маленький шанс лучше никакого. – Сработает, – кивает Ангелина чересчур уверенно. Не буду с ней спорить. Да и не хочу. – Но я могу только устроить встречу, – добавляет она. – Дальше уже ты сам. Постарайся, чтобы не было как в прошлый раз. – Знаю. – И попытка будет всего одна. После этого доверие Регины ко мне будет окончательно утрачено, она больше не позволит мне так легко вмешиваться в ее дела. Я рискую буквально всем: своим положением, своим влиянием… – Своей жизнью, – заканчиваю я за нее. – Именно, – соглашается она. – Так что имей в виду. – Хорошо, тогда почему рискуешь? – я все-таки решаюсь задать ей этот вопрос. – Зачем это тебе? Должна же быть причина столь внезапного и столь целеустремленного вмешательства в наши жизни. Сводничество Ангелине не то чтобы свойственно. Тем более, если оно касается меня и ее сестры. – Не знаю, – Ангелина тянется к пиву, видимо, забыв его мерзопакостный вкус, но тут же вспоминает стоит лишь сделать глоток. – Может, я просто решила исправить свои ошибки, замолить грехи. – Ого. Ну чтобы замолить свои, мне придется уйти в монастырь. – Достаточно просто поговорить с Региной. – Так и почему ты хочешь, чтобы мы поговорили? Раньше наоборот была против, что я провожу с ней время. – Да что вы оба заладили, – Ангелина поджимает губы. – Была и была. Я была неправа, ясно? Доволен? – Эй, да ладно тебе. Я тебя не упрекаю, мне просто интересно, – улыбаюсь я. Какая-то волна облегчения настигает меня, и мне просто хочется плыть по течению в этой теплой, умиротворяющей воде. – Да и Регине это… нужно, – продолжает она. – Я же не прошу многого. Один разговор, чтобы наконец прояснить все. Так не может больше продолжаться. Но вы оба все ждете чего-то, боитесь друг друга, как не знаю кто. Я порываюсь спросить еще, уточнить, разобраться, но останавливаю себя. Ангелина ни за что не выдаст сестру. Того, что мне знать не положено. Информации, которую она мне дала, уже вполне достаточно, чтобы на что-то надеяться. Да и, честно говоря, информация для этого мне не нужна. Надеяться и верить я могу по старой привычке регинотеиста. А может, и кое-что еще. – Пробила по своей близнецовой связи или? – Типа того. Я вздыхаю. – Ладно, я… Мы постараемся, хорошо? – я не могу решать за Регину, конечно, но без ее участия все бессмысленно. – Спасибо. Если все выгорит, я… Не знаю, куплю тебе новый принтер получше или чего ты там хочешь? Ангелина кивает и улыбается: – Я подумаю. Если бы кто-то сказал мне, что еще не все потеряно, я бы… Постарался не упустить все снова.