Not Now. Еpilogue

      Прямо сейчас и после       Белый туман обволакивал и мягко покачивался вокруг. Казалось, в его уютных объятиях утихала боль и растворялись все мысли. И ничего не хотелось, кроме этого неведомого тёплого войлока, который убаюкивал и глушил стоны, вырывающиеся из груди Ким Хён Джуна с каждым рваным выдохом.       Не стонать не получалось. Он ненавидел себя за это, но боль была настолько сильной, что сдерживаться и терпеть не выходило. Хотя странно, что он вообще до сих пор жив. А ещё более странно, что он у себя дома и вместо бетонного пола парковки валяется на собственном обшарпанном диване. И – никого. Хотя, скорее всего, это глюки из-за кровопотери и разумное объяснение всему точно есть. Однако сообразить оглушённым болью сознанием Ким Хён Джун ничего не мог. Да и не особо старался. Воспоминания размывались в тумане, таяли, угасали, и он перестал тратить силы на бессмысленные попытки. Потом. И если.       Приоткрыв глаза, Хён Джун вяло следил за мелкими голубыми всполохами в тумане, напоминавшими ночных светлячков. Что это? Да какая разница…       И вдруг среди сонма этих искорок он отчётливо увидел лицо матери. Оказывается, он её помнил. Помнил! И так пристально, что сейчас узнал даже складки в уголках её губ и тусклый, ничего не выражающий взгляд. Мать смотрела на него без интереса, без радости, без упрёка. Никак.       Её лицо, пугающее чёткостью и отсутствием всякого выражения, приблизилось к Хён Джуну, заставляя сжаться и от этого ощутить вспышку притихшей было боли в груди. Он закусил губу до металлического привкуса во рту – но мать вдруг исчезла. Была – и нет.       А на её месте возникло лицо отца. Настолько же отчётливое и каменное, как лицо матери секунду назад. Нет, не настолько же – хуже. Если глаза матери были пустыми, а черты – безразличными, то в ледяном прищуре отца, в его плотно сжатых губах и напряжённых крупных ноздрях Хён Джун безошибочно прочитал то же жёсткое отторжение, как и при их единственной встрече когда-то.       И это неожиданно ударило сильнее равнодушия матери. Хён Джун дёрнулся, отпрянул – и свалился на пол. Так криво, неуклюже свалился, не успев хоть как-то вывернуться, чтобы защитить пылающее огнём плечо, что этот жгучий огонь мгновенно затопил всё тело.       Дыша мелко, по собачьи, Хён Джун разлепил склеенные слезами ресницы – и в пляске огненных всполохов увидел Нам Сан Ми. Рядом с собой, близко-близко. А к груди его, с правой стороны, которую он ощущал каждой пылающей болью клеточкой, словно приложили мягкий прохладный листок.       – Сан Ми… – просипел он, силясь подняться, податься ей навстречу и чувствуя, как слёзы внезапной слабости заливают лицо. Обильные, горячие, накопленные за все эти годы – нет, наверное, за целую жизнь – глупые, бессмысленные слёзы.       Ну уж нет!       Ким Хён Джун скривился от отвращения к самому себе, прикусил губу так, что на этот раз ощутил, как подбородок защекотала змеистая струйка, – и в глазах его наконец-то прояснилось.       Он лежал на полу собственной конуры, неловко привалившись к дивану, в набрякшей кровью одежде. Слёзы на лице смешались с холодным потом. И было так тошно, что малодушно хотелось одного – вернуться в недавнее беспамятство, завернуться в ласковый туман – и перестать быть.       Да сейчас!       Злясь на самого себя, Хён Джун рывком сел и ахнул от прострела в теле.       Нужно добраться до ванной. Там аптечка. Там должны быть уколы. И вода.       Ему казалось – стоит ему снять с себя всю эту пропитанную кровью одежду, смыть слёзы, пот и грязь – и рана затянется сама собой, и станет легче.       Так что нужно встать, Ким Хён Джун. Нужно!       Только сил не осталось. Вытекли вместе с кровью. И с этими жалкими слезами.       Борясь с головокружением, он протянул руку к тумбочке и слепо нашарил упаковку таблеток. Дёрнул блистер зубами, с отчаянием слушая бисерный стук рассыпавшихся шариков по полу.       Чёрт!       Он глубоко вдохнул, собирая остатки мужества, а секунду спустя, краем уха уловив лёгкий шорох, инстинктивно сжался и обернулся в сторону окна.       На подоконнике в рассветном мареве кто-то сидел.       Хён Джун силился проморгаться, но очертания фигуры размывались в тумане, том самом молочно-белом, тёплом, врачующем тумане, и ему, полуослепшему от слабости и боли, казалось, что незнакомца обнимают… крылья?       – Ты… кто? – просипел он, похолодев от нереальности происходящего.       – Я Сэн, – ответил молодой парень в ослепительно белой одежде, которая просто резала слезящиеся глаза и заставляла жмуриться.       – Как…       Каким-то неуловимым плавным движением Сэн стёк с подоконника и оказался рядом. У него было по-детски округлое лицо с приятными правильными чертами, и большие печальные глаза. И, разумеется, никаких крыльев не было. Хён Джун едва не хмыкнул, поражаясь собственной дури. Но от всей фигуры человека напротив исходило такое тепло и сочувствие, что ему хотелось довериться, хотелось не отпускать, кем бы он ни был. Что за хрень?       Ким Хён Джун попытался привстать, чтобы оказаться чуть повыше, вровень с присевшим рядом незнакомцем, но тот покачал головой и мягким, настойчивым движением заставил его вновь откинуться на диван. Это вызвало новый толчок боли в груди, отчего Хён Джун хрипло застонал, растратив все силы.       – Тише, – прошептал Сэн. – Тише...       Он положил свою невесомую ладонь на грудь Хён Джуна, туда, где с правой стороны вновь разгорался огонь, и едва слышно повторил, будто обращаясь напрямую к скопившейся внутри боли:       – Тише…       Ким Хён Джун покорно прикрыл глаза – и ухнул в спасительное молоко тумана с голубыми искорками. Невесомость и обволакивающее тепло были настолько необыкновенно-приятными, что он начал скатываться в вязкую дремоту.       – Нет, – прозвучал сквозь туман приглушённый голос. Прямо в голове у Хён Джуна прозвучал. – Не сейчас.       Хён Джун открыл глаза, но вместо лица Сэна увидел всё те же голубые искорки, их было много, они сгущались, кружились вокруг него, сыпались на грудь дождевой водой – и боль растворялась в их свечении и почти неощутимом прикосновении.       А веки опускались сами.       – Не сейчас, – почти беззвучно прошелестело рядом и внутри, заставляя Хён Джуна с сожалением расстаться с чарующим беспамятством.       Он с усилием открыл глаза, вновь обнаружив себя в своей комнате, показавшейся ему вдруг уютной в рассветном сумраке. С некоторой опаской подвигал плечами – и ничего не ощутил. Уже смелее вдохнул полной грудью. Чисто, свободно, без малейшего отголоска недавней боли – и всё понял.       Кто перед ним. Что только что произошло. И вообще – всё.       – Это ты! – ошеломлённо выдохнул он, едва шевеля онемевшими потрескавшимися губами.       Человек (да нет, не человек) напротив только утомлённо кивнул в ответ, а затем неожиданно устроился рядом на полу, привалившись спиной к невысокому прикроватному столику. Уселся поудобнее и принялся медленно растирать неправдоподобно белые длинные пальцы, испачканные в крови Хён Джуна. Пальцы мелко подрагивали, а красивое лицо посерело и как-то осунулось, отчего Сэн вдруг стал много старше.       – Значит, это ты…       – Я, – согласился Сэн. – А что именно я?       – Всё.       Сэн поднял голову, и глаза его блеснули:       – Я не всё. Но… – он умолк, устало потёр переносицу и, положив руки на колени, развернулся к Ким Хён Джуну, – в каком-то смысле ты прав.       В комнате надолго воцарилась тишина. В воздухе, светлевшем с каждой минутой, кружились пылинки и кое-где мерцали, затухая, голубые искорки. Сэн невозмутимо следил за ними, давая возможность Ким Хён Джуну окончательно прийти в себя, осознать случившееся и обрести прежний дар речи.       А Хён Джун от слабости и потрясения мог только смотреть на него, чувствуя, как в голове складывается паззл, кусочек за кусочком, фрагмент за фрагментом, вырисовывая полную картину прошлого, давнего и не очень, объясняя необъяснимое, утверждая невероятное.       И из этого прошлого почему-то вдруг вынырнул эпизод, когда он, Ким Хён Джун, увидев на экране ноутбука лицо Пак Чон Мина, опутанного медицинскими приборами, схватил пистолет и сорвался в клинику. Адрес, как всегда, пришёл вместе с фото. В три часа ночи в отделении спали все, даже дежурная старушка на посту. Хотя в этой элитной клинике и пациентов-то было раз два и обчёлся. Один на этаж. У двери с надписью «Интенсивная терапия» и знакомым ненавистным именем на вставке Хён Джун остановился, а потом, распахнул её и влетел в палату. Дернул занавеску, но… там никого не оказалось.       Понял, что это подстава, прыгнул в машину и помчался назад, к себе домой. И ведь успел вовремя, чтобы заметить габаритные огни алого спорткара Пака. Успел! А всё, что было после…       Ким Хён Джун моргнул и сообразил, что Сэн смотрит на него. Рука потянулась к раненому плечу, но под пропитанной кровью рваной рубашкой не нащупала даже царапины.       Сэн коротко улыбнулся и, казалось, собрался подняться.       Это его движение отчего-то испугало Ким Хён Джуна. Неужели всё закончится… вот так? И Сэн или как там его в действительности зовут вновь превратится в того самого невидимого, который шёл за его плечом, рядом с ним столько лет, может быть, всю жизнь…       – Постой! – торопливо выдохнул он и тут же, к собственному удивлению, расслабился, заметив, что Сэн всего лишь немного изменил позу, но по-прежнему выжидающе смотрит на него. Он сидел так близко и в то же время был настолько непостижимо далёк и прекрасен, что Ким Хён Джун ощутил невольный, незнакомый трепет.       – Поговори со мной, – неожиданно для самого себя попросил он, смущаясь, а в памяти всплыла Нам Сан Ми, столько раз умолявшая его об этом в соседней комнате.       Сэн вновь по-доброму улыбнулся и кивнул, но не сказал ни слова.       – Это ведь ты?       Брови на бледном точёном лице вопросительно дёрнулись вверх.       Ким Хён Джун прокашлялся и уже увереннее продолжил:       – Ты меня в плечо толкнул тогда, в машине? На Каннаме?       Кивок.       – Ты устроил так, что меня не выследили по камерам, номеру тачки и прочему?       Та же реакция.       – И… – мысли внезапно сделали крутой вираж на несколько лет назад, холодя накатывающими волнами озарения. – Это ведь ты привёл меня тогда к фонтану?       – Я, – наконец-то вновь открыл рот Сэн, и Хён Джун вздрогнул, хотя голос его собеседника был мягким и очень, очень печальным, как и он сам.       –  Значит, ты, – утвердительно пробормотал он, чувствуя, как всё внутри словно покрывается инеем. – И тогда, в Сеульском лесу все эти странности…       Сэн грустно улыбнулся одними глазами, а мысли Ким Хён Джуна неуправляемо крутанулись в настоящее.       – И Golden dew… – принялся перечислять Хён Джун, леденея от каждого ответного кивка, еле уловимого, но ему и вглядываться не нужно было, потому что все ответы он уже знал наперёд, но почему-то продолжал говорить: – И в «Сапфире», и…       Когда лёд в груди, ещё недавно пылавшей огнём смертельной раны, подобрался к горлу, Хён Джун от ужаса понимания сумел только просипеть:       – Зачем? Для чего тебе нужно было так надо мной…       Последнее слово померкло во вновь накатившей боли. Но боль эта была иная. Внутри болело что-то неосязаемое, неназываемое, скреблось и выло, всё громче и громче. И в тот момент, когда, казалось, эта нарастающая внутренняя боль вырвется наружу криком, Сэн вдруг опустил голову и заговорил:       – Слышал бы он… Наверное, убил бы меня на месте, если бы мог, – и горько усмехнулся.       – Что? – прохрипел Ким Хён Джун, силясь справиться с голосом и не понимая всю эту загадочную чушь.       – Неважно, – мотнул головой Сэн и, посмотрев прямо ему в глаза, тихо и отчётливо произнёс: – Я хотел дать тебе возможность испытать всё это. Хотя бы так.       – Так? – не верил своим ушам Хён Джун. – Вот так? Ты больной?       Сэн лишь пожал плечами в ответ:       – Я хотел, чтобы ты хотя бы на миг прикоснулся к свету. Почувствовал, что значит быть счастливым. Любить.       – Такой ценой? – взъярился Хен Джун, вскидываясь и тут же оседая назад от слабости.       – А ты думаешь, другие её не платят? – склонил голову Сэн. – У каждого она своя. Но не каждому дано испытать то, за что не жалко заплатить самую высокую цену. Есть такие, которые и рады были бы её заплатить, но – никак…       – Что же ты натворил? Как ты мог? Как… – Ким Хён Джун вглядывался в белое лицо напротив и тщетно пытался вспомнить, что же не раз хотел высказать тому самому «невидимому», которого чувствовал рядом. А теперь все слова пропали. Потому что он видел, что человеку (чёрт, да не человеку же!), сгорбившемуся перед ним на полу сумрачной комнатки, было так же больно.       – Я не могу объяснить этого даже себе, – признался Сэн тихим, срывающимся голосом, – но знаю – я уверен! – что всё делал правильно.       – Да тебя убить мало! – прошипел Хён Джун, сжимая кулаки.       – Попробуй, – усмехнулся его гость.       Да уж…       Хён Джун смотрел на него в упор и молчал, изо всех сил стараясь переварить произошедшее и услышанное. Это враждебное, тяжёлое молчание было прервано боем часов в комнате Сан Ми...       Нам Сан Ми!       Ким Хён Джун подавился воздухом и взмок от ужаса. Если он видел своих мертвых мать и отца в этом тумане, а потом Сан Ми, это значит… Это…       – Нет, – прошелестел Сэн, – это не так. Она жива.       – Она сейчас… в порядке?       Кивок.       – С ним? – во рту пересохло, но Хён Джун не мог не спросить.       Сэн смотрел на него, и губы его подрагивали, словно он пытался заставить себя что-то произнести – и не мог.       – Ясно.       – Она с ним в безопасности…       – Я сказал – ясно! – отрезал Хён Джун, и Сэн лишь согласно кивнул в ответ.       Они помолчали.       – И… что теперь?       – А теперь, – Сэн вновь неестественно плавно поднялся с пола, словно перетёк из сидячего положения в стоячее. – Мне пора.       Он вздохнул и как-то неуверенно предложил:       – Если хочешь, я могу устроить так, чтобы ты не помнил… – и он шагнул к дивану.       – Не подходи ко мне! – дёрнулся от него Ким Хён Джун и ощутимо приложился затылком о жёсткий диванный валик. – Я не хочу! Не хочу…       «Забыть всё. Забыть её», – прозвучало в комнате так отчётливо, словно он произнёс это вслух.       Сэн, замерев, смотрел на него, а Хён Джуну на миг показалось, что в печальных бездонных глазах блеснули слёзы. С чего бы?       – Что ж, тогда я пойду, – Сэн качнулся на носках в сторону окна, а потом, будто что-то вспомнив, сунул руку в карман и подошёл к Ким Хён Джуну.       – Держи. Я думаю, оно тебе дорого, – и он вложил в ладонь Хён Джуна кольцо с маленьким красным камнем. То самое, что кануло на дне Хангана, где-то под сваями моста Банпо. – Береги себя.       Ким Хён Джун крепко сжал дрожащими пальцами маленькое кольцо, не замечая, как по его лицу катятся слёзы, а потом улыбнулся, глядя, как ангел расправляет крылья и исчезает в проёме окна.       Он улыбался. Впервые за много лет. Потому что знал – он выживет.       Всегда выживал.