Часть 1

Осень — время хандры, холодных ночей и стремительно укорачивающихся дней. В это время острее всего ощущаешь своё одиночество. Хоть Цзян Чэн давно уже к этому привык, однако на второй день после отъезда Цзинь Лина из Пристани Лотосов ему уже хотелось выть на Луну. Нет, он вовсе не желал, чтобы вздорный подросток навсегда поселился у него и постоянно докучал своими капризами, но его собаку с радостью бы усыновил. Потому что Фея была прелесть как хороша: умная, красивая, всё понимающая и, самое главное, молчаливая. С ней он не чувствовал бы себя таким одиноким. Перед отъездом Цзинь Лина в Башню Кои Цзян Чэн больше времени провёл, прощаясь с собакой, а не с племянником. Он присел на корточки рядом с лежавшей на ступенях собакой, не заботясь о том, что подметает пол подолом своего парадного ханьфу, и долго гладил её по голове и почёсывал под подбородком. Потом попросил дать лапу, и Фея послушно вложила свою лапу в его ладонь. Пожав её несколько мгновений, Цзян Чэн отпустил, а потом снова повторил просьбу, и на его ладонь снова легла пушистая собачья лапа, которую так приятно было держать. Цзян Чэн повторил это несколько раз, не в силах отказать себе напоследок в этом удовольствии. При воспоминании о прощании с Феей слёзы навернулись на глаза. Вот какого гуя? Какого гуя он до сих пор не завёл себе собаку? Надеялся на возвращение из мёртвых Вэй Усяня, боявшегося собак до усрачки? Шиди, конечно, был некромант не из последних, но, надо смотреть правде в глаза, это раньше не удавалось никому и вряд ли удастся. Цзян Чэн велел подать в свои покои ещё вина и погрузился в осеннюю хандру, глядя на опадавшие листья алых клёнов. Старейшины всё настойчивее требовали от него жениться и обзавестись наследником, но Цзян Чэн на примере родителей знал, что одиночество вдвоём ничуть не лучше одиночества одиночки. К тому же, с раннего детства он был свидетелем постоянных ссор родителей, и не хотел для себя подобной судьбы. Потому что знал, что построить нормальные отношения с женой он вряд ли сумеет. Слишком много у него внутри накопилось горечи и разочарований. Как бы ни старались родители привить ему разумное, доброе, вечное, однако на своём примере демонстрировали полнейшее неуважение друг к другу и неумение договариваться даже по мелочам. Вот и приходилось придумывать невыполнимые требования к потенциальной невесте, чтобы от него отстали. Цзян Чэн отхлебнул ещё вина и подумал, а не завести ли ему собаку. Нет, другая собака не будет такой чудесной, как милашка Фея. Вдруг новая собака будет такой же своенравной и непослушной, как Цзинь Лин или глупой, как маленькие собачки знатных дам? Нет, подобного Цзян Чэн не вынесет. Такого острого чувства одиночества, какое ощущал сейчас, он тоже больше не вынесет. Цзян Чэн допил кувшин и решился на преступление. Он украдёт Фею у Цзинь Лина. У племянника и без неё достаточно дорогих игрушек, поэтому быстро найдёт замену. Вокруг А-Лина и так вся прислуга в Башне Кои на задних лапах пляшет, подавая лучшие кушанья на золоте, а Цзян Чэну собака нужнее. Причём именно эта собака-оборотень. Ведь в его понимании Фея была настоящим сокровищем. Цзян Чэн решил действовать немедленно, пока не выветрился алкоголь. Закутавшись в чёрный плащ, он встал на Саньду и полетел в Ланьлин. Когда добрался в Башню Кои, успел протрезветь, но отступать всё равно не собирался. На его счастье утром Цзинь Лин был на занятиях, а Фея неспешно трусила по дорожкам сада. Цзян Чэн свистом подозвал её к себе, и доверчивая собака, узнав его, подбежала, виляя хвостом. Цзян Чэн присел и погладил её по холке, а потом проворно накинул ей на голову мешок-цянькунь. Фея попятилась, но Цзян Чэн не позволил ей высвободиться, целиком запихнув в цянькунь, после чего в нарушение всех писаных и неписаных правил встал на меч и поднялся в небо прямо в саду. Фея зарычала и заворочалась внутри мешочка. Потом попыталась прогрызть цянькунь, но он оказался из тех же нитей, что и сети божественного плетения. Цзян Чэн бормотал извинения, пытаясь успокоить собаку, поглаживал её сквозь мешок, но Фея продолжала рычать, не желая мириться с ограничением свободы. Можно было бы, конечно, обойтись и без мешка, но Цзян Чэн не был уверен, что сумеет удерживать собаку на руках и одновременно управлять мечом, если она начнёт вырываться и кусаться на высоте. Но и с Феей в мешке-цянькунь ему пришлось несладко. Выбился из сил и весь взмок, пока долетел в Пристань Лотосов. Лишь оказавшись в своих покоях, он выпустил Фею из мешка. Собака посмотрела на него с укоризной и забилась под кровать. Цзян Чэн велел подать себе супа и две порции жареной свинины, причём одну из них не острую, и принести миску ключевой воды. Ему было ужасно стыдно за то, что он украл собаку у собственного племянника, и он не хотел, чтобы адепты об этом узнали. Пока готовили еду, он успел помыться в реке и переодеться в домашние одеяния. Когда вернулся, Фея по-прежнему сидела под кроватью, следя за ним святящимися зелёным глазами, в которых явственно читалось осуждение. Однако после того, как принесли еду, она соизволила подойти к столу и съесть несколько кусочков мяса. От супа отвернулась, зато похлебала воды из миски. Затем прошлась по комнате, деловито всё обнюхав, и тявкнула на дверь. — Феечка, если ты просишься по нужде, то я тебя выпущу, а, если хочешь от меня сбежать, то посажу на поводок, — предупредил Цзян Чэн. Умная собачка Фея в знак протеста против подобного произвола решила обписять его сапоги, стоявшие у двери. С воплем: «Твою ж маму собачью!», Цзян Чэн подхватил её под грудь и потащил прочь из своей спальни. Лучше бы он этого не делал. Потому что ручеёк собачьей мочи отметил весь путь его следования. Давно Цзян Чэн так не матерился. И ведь винить в случившемся некого, кроме себя. Когда пошёл на третий круг, то немного успокоился и позвал слуг, чтобы вымыли полы, пока весь павильон не провонял. Так и накрылась медным тазом вся его конспирация. Зато Фея, сделав пакость, снова стала милейшей собачкой и даже, встав на задние лапы, лизнула его в щёку, когда пригорюнившийся Цзян Чэн снова сидел с кувшином вина на мостках в ожидании, пока закончат уборку. Цзян Чэн с наслаждением зарылся пальцами в густую шерсть и на миг ощутил себя почти счастливым, хоть его счастье и было краденным. Допив вино, он решил, что утро вечера мудренее, и отправился на боковую. Теперь он был главой ордена, и никто не мог ему запретить спать с собакой. Всю ночь Фея грела ему постель, а Цзян Чэн, просыпаясь, поглаживал её мерно вздымавшийся меховой бочок. И так эму от этого было хорошо… А утром прилетел гонец из Башни Кои с письмом от Цзинь Гуанъяо о том, что у Цзинь Лина пропала собака, по поводу чего последний закатил истерику. — Сука! — выругался Цзян Чэн. — Я-то тут причём? Это ж не простая собака, а собака-оборотень. Может, охотится на какую тварь. — Глава Цзян, молодой господин Цзинь как раз этого и боится — вдруг та тварь оказалась Фее не по зубам, — сказал адепт. — Я уверен, что с его собакой всё в полном порядке. Так и передай моему племяннику. Так что пусть не распускает нюни и займётся самосовершенствованием, — ответил Цзян Чэн, едва удержавшись от того, чтобы придать незваному гостю начальное ускорение, дабы не задерживался. К счастью, гонец оказался смышлёным и хорошо осведомлённым о нраве Цзян Ваньиня, и сам убрался. После этого Цзян Чэн выпустил Фею из своей комнаты. Прорысачив вокруг Пристани Лотосов, собака с радостным лаем принялась гонять с причала обнаглевших чаек. А потом они вместе пошли на ночную охоту. Целые сутки Цзян Чэн наслаждался обществом Феи, однако на следующее утро из Башни Кои прибыло новое письмо от Цзинь Гуанъяо, разительно отличавшееся по тону от вчерашнего. В нём Верховный заклинатель требовал, чтобы Саньду-Шэншоу немедленно вернул Фею Цзинь Лину, иначе тот узнает, что собаку у него украл родной дядя. Если же Глава Цзян будет столь любезен и сегодня же отправится из Пристани Лотосов, то Цзинь Гуанъяо лично встретит его на полпути, чтобы забрать у него собаку и вернуть её законному владельцу, сочинив правдоподобную сказку о том, где он её нашёл. Цзян Чэн помянул всех предков Яо до седьмого колена, награждая каждого нелестными эпитетами, повздыхал и понял, что так будет правильно. Последний раз накормив Фею мясом и свиными ушами, он поцеловал её в мокрый нос и снова засунул в мешок. Встреча с Ляньфан-цзунем состоялась на горном перевале. Цзян Чэн не стал вести с ним светские беседы. Лишь поздоровался и передал мешок с собакой. Этот хитрый паршивец мило улыбнулся и намекнул на то, что вскоре состоится ночная охота на горе Дафань, и если уж Санду-шэншоу так хочется снова выгулять Фею, то он может прибыть туда, чтобы заодно проследить за Цзинь Лином. Ну, что ж, на безрыбье и гуль рыба…