Глава 26.5

Луи

      В коридоре стоял специфический душок, который всегда оставался после «серьёзных разговоров» Криса. Он висел в воздухе плотным смогом, и мне хотелось открыть все окна настежь или чиркнуть спичкой, чтобы сжечь это напряжение к чертям собачьим.       Я нащупал в кармане ключи от дома, сжал их в кулак так, что грани впились в ладонь. Боль немного отрезвляла.       Стефи топала сзади. Её ботинки — огромные, тяжёлые говнодавы на тракторной подошве, в которых впору месить грязь где-нибудь в лесах Амазонки, а не ходить по лакированному паркету прибрежного коттеджа, — издавали шаркающий, раздражающий звук.       Звук бесил. Он врезался в мозг, как скрежет мела по школьной доске, заставляя зубы ныть. Обычно я бы уже прокомментировал это. Сказал бы что-то вроде: «Ты что, свинца в подошву залила?». Но я молчал.       Я вообще сегодня сбойнул. Система «Луи-душа-компании» выдала критическую ошибку и ушла в перезагрузку. Я бы уже пошутил про то, что в этом доме скоро начнут мироточить стены от драмы, или спросил бы, не жарко ли ей в этом чехле от танка который она называла худи. Я мог бы рассмешить её, ну, или хотя бы заставить закатить глаза. Это тоже реакция.       Но язык будто присох к нёбу, в горле першило, слова застревали где-то в районе кадыка, не доходя до губ.       Мы вышли на крыльцо. На улице пекло. Беспощадная ночь навалилась на плечи горячим, влажным одеялом. Рубашка моментально прилипла к спине мокрой тряпкой. Отлично. просто великолепно. Теперь я не только «навязчивый придурок», но и потный навязчивый придурок.       Стефанозавр застряла на нижней ступеньке. Стояла, мнулась, как школьница у кабинета директора. Капюшон она натянула так, что носа не видно, только острый подбородок торчал. Она спряталась в свою раковину, задраила люки и выставила табличку «Не влезай — убьёт».       — Темно, — буркнула она в никуда.       Я поднял голову. Несчастный фонарь на столбе мигал, как стробоскоп на дешёвой дискотеке, а потом издал жалобный треск и погас окончательно.       — Лампа сдохла, — отозвался я, глядя на еле мерцающий источник света. — Как и моя вера в коммунальные службы Эдисто. Они, кажется, работают под транквилизаторами.       Она даже не хмыкнула. Шутка ушла в молоко, разбилась о её молчание. Раньше меня бы это задело. Я привык, что девчонки громко смеются. Иногда делают это даже излишне громко, пытаясь показать, какой я классный. Это было легко, понятно. А со Стефи…       — Идём? — спросил я, когда пауза стала неприличной.       — Идём.       Мы двинулись по дороге прочь от дома Бейнаров. Окна за нашими спинами остались гореть тревожным жёлтым светом, где Мира и Крис продолжали свою холодную войну. Интересно, Крис уже начал свои чтения морали? Или он уже сидит у себя в комнате и складывает футболки по линеечке?       Идиоты. Все мы идиоты.       Я держался чуть сзади и сбоку от Стефи. Не знаю зачем. Может, инстинкт самосохранения. Или просто… не хотелось лезть под руку. Она шла странно: сгорбившись, вжав голову в плечи, засунув руки в бездонные карманы своего балахона. На фоне огромных деревьев и тёмных домов она казалась какой-то неестественно маленькой. Колючей, но маленькой. Как ёж, которого переехало катком, но он всё ещё шипит.       Улица была пустой. Редкие машины проносились по Пальметто, оставляя за собой шлейф музыки и красные росчерки фар. А здесь, в жилом квартале, царила сонная, душная тишина. Только цикады орали так, что закладывало уши.       В правом кроссовке что-то мешало. Наверное, маленький камень или ветка попала. Это что-то впивалось в пятку при каждом шаге, но останавливаться и вытряхивать было лень. Эта мелкая боль даже немного отвлекала от каши в голове.       Стефи шла быстро, будто сдавала норматив по спортивной ходьбе. Я едва поспевал за ней своим расслабленным шагом.       — Ты всегда так бегаешь? — не выдержал я. — Или это какая-то спецтренировка по побегу от реальности?       Она не сбавила темп.       — Я просто хочу дойти быстрее.       — Куда спешить? — я пнул камень, валявшийся на дороге. Он отлетел в кусты. — Твой дом что, превратится в тыкву после полуночи?       — Там кровать, — отрезала она. — И там нет людей.       — Ауч, — я приложил руку к груди. — Это был камень в мой огород? Я, между прочим, почти не считаюсь за человека. Я скорее… приятный фон или элемент ландшафта. Как садовый гном, только симпатичнее.       Она коротко глянула меня через плечо. Глаза в тени капюшона блеснули.       — Ты слишком громкий для гнома.       — Это харизма, детка.       Она снова отвернулась, но я заметил, как дёрнулось её плечо. Кажется, это было что-то вроде усмешки. Или судороги. Будем надеяться на первое.       Мы свернули за угол, и фонарей стало ещё меньше. Тени от пальм падали на асфальт причудливыми узорами, похожими на паутину.       Вдруг Стефи резко затормозила, будто врезалась в невидимую стену. Я чуть не налетел на неё сзади, едва успел остановиться, чиркнув подошвами по асфальту.       — Ты чего? Енота увидела? — начал было я, но осёкся.              Её рука вынырнула из бездонного рукава и нырнула в карман джинсов. Движение было нервным, почти паническим.       Она достала телефон.              В темноте улицы экран вспыхнул, резанув по глазам ядовито-синим светом. Он осветил её лицо снизу, сделав его похожим на маску призрака.       Я скосил глаза, не поворачивая головы, стараясь не выглядеть слишком любопытным.       Она смотрела на дисплей. Впилась в него взглядом, не моргая.       Секунда. Две. Три.       Тишина.              Телефон молчал. Ни вибрации, ни звука уведомления, ни чёрточки нового сообщения.       Экран погас. Темнота вернулась мгновенно, навалилась с новой силой, став, кажется, ещё гуще.       Я увидел, как её плечи опустились, будто кто-то невидимый подошёл сзади, положил ей на шею тяжёлую, свинцовую ладонь и приплюснул к земле. Из неё словно выпустили воздух, оставив только пустую оболочку в огромном худи.              И от этого движения меня вдруг передёрнуло. Холодок пробежал по спине, несмотря на жару.       Я понял.       Чёрт возьми.       Она ждала. Весь этот дурацкий вечер. Пока мы ели эти чёртовы чипсы в комнате Миры, пока я строил из себя клоуна, раздавая карты, пока Крис устраивал свои психологические атаки — она всё это время ждала, чтобы этот кусок пластика пискнул.       Чтобы там высветилось хоть что-нибудь.       А он молчал. И будет молчать.       Я знал это чувство. Не так остро, может быть, но знал. Когда ты смотришь на телефон как на икону, молясь, чтобы он подал признаки жизни, а он просто лежит чёрным кирпичом.       Стефи медленно убрала телефон обратно в карман. Её рука двигалась вяло.       У меня на языке вертелось привычное, спасительно: «Забей» или «Хочешь, я кину кирпич ему в окно?». Я умел говорить такие вещи легко и с ухмылкой, потому что это обычно работает. Меня просто называли дураком, и напряжение само собой растворялось.       Но я заткнулся. Просто с силой пнул носком кеда кусок отколовшегося асфальта, отправляя его в полёт. Потому что, если честно, я не знал, что сказать. Я клоун, а не психолог. И сейчас ей мои шутки нужны были как собаке пятая нога. Любое слово прозвучало бы фальшиво. Сказать «Не парься» — значит обесценить то, что её сейчас ломает. Сказать «Всё будет хорошо» — соврать.       Мы стояли посреди дороги ещё пару секунд. Цикады орали, где-то вдалеке завыла собака.       — Пошли, — глухо сказала она, не оборачиваясь.       Мы снова двинулись вперёд. Мимо проехала машина — старый пикап с одной работающей фарой. Он осветил нас на мгновение и скрылся за поворотом, оставив запах дешёвого бензина.       — Ты любишь чипсы с крабом? — вдруг спросил я, сам не знаю, зачем. Просто тишина стала невыносимой.              Стефи споткнулась на ровном месте, но удержала равновесие. А я уже дёрнулся вперёд, чтобы поймать её.       — Что?       — Чипсы. С крабом. Те, что я принёс. Ты съела половину пачки.       — Я была голодна, — она пожала плечами. — И они… странные.              — Согласен, — я поднял палец вверх. — Но скажи, приятный такой химозный вкус.       Она хмыкнула. Уже лучше.       — А ты любишь всё странное, да? — спросила она. — Странные чипсы, странные рубашки…       Я посмотрел на свою гавайскую рубашку с попугаями, которая сейчас казалась мне тряпкой.       — Эй, это стиль. Ты ничего не понимаешь в высокой моде Эдисто.       — Конечно, — в её голосе проскользнула тень сарказма. — Куда мне. Я ношу только мешки из-под картошки.       — Тебе идёт, — ляпнул я. — Ну… в смысле… это создает загадочность. Типа, что там внутри? Человек? Или, может, три енота, вставшие друг на друга?       Стефи остановилась, и я тоже замер, подумав, что перегнул палку. Но она вдруг издала странный звук: что-то среднее между кашлем и фырканьем.       Она смеялась. Почти беззвучно, тряся плечами, но смеялась.       — Три енота, — повторила она. — Ты невыносим.       — Стараюсь, — я улыбнулся, чувствуя облегчение. — Это моя работа.       Мы свернули на её улицу. Здесь дома стояли реже, и вокруг было темнее, а море давало о себе знать только далёким шумом волн. Её дом — небольшой коттедж, выкрашенный в бледно-голубой, — стоял в самом конце. Окна были тёмными, а снаружи лениво покачивалась верёвочная качель.       Стефи развернулась на пятках, шаркнув своими «танками» по бетону, посмотрела куда-то мне в район ключиц, избегая глаз. Капюшон всё ещё скрывал половину лица, но теперь она выглядела менее зажатой.       — Дальше я сама.       – Точно? — спросил я по инерции, пытаясь выдавить фирменную улыбку. — Еноты не дремлют. Они знают, где ты живёшь.              Она наконец подняла глаза и посмотрела на меня. Впервые за вечер — нормально, без своей привычной гримасы «как же вы все меня достали» или «я хочу умереть». Во взгляде сквозила усталость вселенского масштаба, я видел красные прожилки в глазах от недосыпа или, может, от слёз… Но там сейчас была жизнь.       — Я справлюсь с енотами, Луи.       Ого.       Луи.       Не «эй, ты», не «навязчивый», и даже не «придурок».       Просто Луи.       Прозвучало… странно. По-человечески.       — Ну… бывай, Стефанозавр.       Я махнул рукой.       — Ага.       Она постояла ещё долю секунды, словно хотела что-то добавить. Может, «спасибо». Или «пока». Но, кажется, передумала.       Стефи развернулась и пошла к дому широким шагом, будто боялась, что я передумаю и увяжусь следом с новой порцией тупых шуток про животных.       Я стоял и смотрел, как она поднимается по скрипучим деревянным ступенькам, как достает ключи, как открывает дверь в тёмный, пустой дом. Она не включала свет в прихожей, просто шагнула в черноту и закрыла за собой дверь.       Я остался один под мигающим фонарем. Жарко, блин. Рубашка противно липла к телу, камень в кроссовке впился в пятку уже почти до крови. Сунул руки поглубже в карманы, нащупав пачку сигарет, которую стырил у Криса, но курить не хотелось. Хотелось пить. И, может быть, стереть себе память за последние пару часов.       Надо, наверное, помочь брату или хотя бы проверить, что он жив и вернулся домой. Но почему-то идти назад, в наше пространство, полное драм, недосказанности и чужих секретов, было паршиво.       Я шёл и думал о том моменте с телефоном, о том, как у неё опустились плечи. И вдруг понял, что завидую ей. Не тому, что ей больно, а тому, что она чувствует это так ярко. У неё там трагедия, конец света в масштабах одного смартфона. А у меня? Чипсы, шутки и гавайская рубашка.       Остановился, вытряхнул наконец дебильный камень из кроссовка.       — Идиот, — сказал я вслух темноте.       И пошёл дальше, ускоряя шаг. Надо вернуться до того, как Крис решит уехать раньше, или Мира решит утопиться в бассейне. Шоу должно продолжаться, и клоун не имеет права опаздывать на выход.       Разве что сегодня клоуну было не смешно.