Глава 5: За любовью

      Казалось, что Луффи вернулся домой. Пусть не видно рядом Дадан, пусть в Сером Городке нет родного домика на дереве. Чувство естества, чего-то правильного, проникло в его тело: ноги не держали — пришлось хватиться за талию брата, губы разошлись в подрагивающей улыбке, а пальцы его до царапин терзали спину Эйса.       От грубых объятий останутся следы, да только нет им до этого дела.       Луффи не хотел отпускать брата — совсем не желал! Он готов лежать на холодной земле, вдыхать запах поднявшейся пыли, только бы касаться его тела. Нет ему никакого дела до собравшейся вокруг толпы слабых пиратов, удивлённо открывших рот; не интересуют его местные с пистолетами. Единственное, что видят его чёрные глаза, — веснушчатое лицо с насмешливой улыбкой поверх.              Хочется спросить, чувствует ли Эйс подобную ему любовь, да только не вышло, ведь рот вымолвил лёгкое:       — Скучал...       Эйс никогда не был лжецом: порой умалчивал, недоговаривал, но лгать в глаза он не умел — не смел. Обещание, данное братьям, подобно святыне: ни сломать, ни пробить. Слово — клятва: «Без тайн и обмана». Она ли причина, по которой Эйс искренне верит брата словам? Её ли вина в том, что с нежной улыбкою он заявил:       — Я тоже. А теперь слезь.       — Нет!       Сидеть в объятиях брата приятно, но не в тот момент, когда вокруг собралась толпа, выкрикивающая неразборчивое нечто и тыкающая в них пальцами. Эйс неловко огляделся, попытался столкнуть с себя тело, но оно лишь сильнее прижалось к нему. С хмурой угрозой он уставился в чужие глаза, грозясь возмутиться, да только не успел. Луффи обтёрся щекой о его грудь и заявил:       — Три года тебе не пару дней... За это время мы пропустили сотню, тысячу объятий!       Возможно, в мире не принято компенсировать пропущенное время, доедать упущенные завтраки на обед или ужин, однако братья об этом не знают. Они всегда это делали, с ранних лет считали, что так правильно — нормально. Время не уняло их привычки, сделало лишь сильнее, потому Эйс кивнул, согласился со словами Луффи и решил:       — А знаешь, ты прав. Тогда пошли.       — Куда?       — К остальным, я обязан познакомить тебя с ребятами.       Едва Эйс ткнул пальцем в толпу пиратов, Луффи вдруг осознал, что они не одни. Погруженный в чрезмерное обожание, он откинул остальных, вовсе позабыл о людях — собственная команда, местный люд и те, кого его любимый брат провозгласил семьёй. С десяток незнакомых лиц — вытянутых и круглых, толстощёких и худощавых — все смотрели на парней и перекидывались фразами.       Ставили крупные ставки: к чему приведет пребывание на острове двух Йонко.       Эйс привстал, рукою придерживая тело, которое, казалось, вцепились в него мертвой хваткой. Слегка отряхнувшись, сбросив пыль с шорт, он шагнул в сторону своей команды с мыслями, что настал час, когда вся его семья соберётся за одним столом, выпьет за любовь и устроит пир, полный мяса и закусок.       Движемый желанием, он не заметил, как взгляд его старшего брата изменился: мягкость ушла, оставив место лишь остроте.       Розовый отблеск в его чёрных глазах смотрел, как шаг за шагом чужие лица становятся всё ближе, руками махают в игривой манере. Идущий к ним Эйс посмеивался, улыбался, взмахивал ладонью в ответ. Луффи метал взгляд с лица брата, счастливого и весёлого, на пиратов, слегка напуганных и удивлённых, но доброжелательных.       Быть может, это неправильно, глупо — желать остаться вдвоём, воображать, что кроме них тут больше никого нет?       Одно мгновение, и они уже рядом. Луффи хватился за братскую спину ногтями, чувствуя, как из царапин исходит обжигающее пламя. Он проглотил недовольство и наказал самому себе не устраивать бой, не бросаться на тех, кого Эйс провозгласил семьёй.       — Луффи, это моя команда. — Едва они встали напротив белобородых пиратов, как Эйс подал голос. — Ребята, это мой старший брат — Луффи.       Такие простые, но столь ошеломляющие слова посеяли минутную смуту: удивлённые открытию юнги перекрикивали вопросы друг друга, но старшие пираты старательно пытались унять товарищей. Одни прикрывали рот руками, боясь сказать и слова, другие же воссияли, восторженно крича о связи их брата с двумя Императорами.       С Императором — на вид юным подростком.       Не так пираты себе представляли Йонко, о котором ходит множество слухов. Начавший войну с правительством человек, делящий тело с безумным Богом, не походил на опасного монстра из газет; вид парнишки небольшого телосложения не вселял страха в их сердца.       Внешность обманчива, знает каждый, но поддаётся искушению и развязывает себе руки, забывая про все возможные риски.       Опасные, вселяющие ужас риски, способные одним мгновением разрушить всё, что дорого их сердцам. Марко знает, стоит чуть поодаль от толпы и понимает, видит, как Мугивара смотрит на его семью: с угрозой и предупреждением. Явная неприязнь чувствуется здесь каждым — но каждый здесь видит наивную попытку Императора показать, что он им не враг.       Его внешность, невинность им мила — Луффи искренне верит, что его рознь сокрыта, никому не видна. Но как не заметить, что улыбка его исчезает, едва на замену голосу Эйса приходят слова пиратов; как не чувствовать удушающее давление, стоит им обратиться к Эйсу как к своему брату?       Луффи никогда не умел притворяться, не хотел. Он тот, кто он есть от рождения — менять себя подобно отказу от свободы. Однако же сейчас им чувствовалось, что, поддавшись эмоциям, он пойдет против целей брата, и это заставило его отказаться от собственных желений.       Это не игра, вовсе не притворство — лишь небольшое подавление своих чувств ради любимого человека.       И до тех пор, пока он давит смертельную опасность собственным разумом, Марко будет нервничать, следить, но не вмешается. Дождется исхода наивной встречи, когда в неё вступит Эдвард Ньюгейт.

* * *

       «Моби Дик» суетлив в своей излюбленной манере. На борту с десяток пиратов спорят и пьянствуют, раскидывая колоды карт на столах, а каюты полнятся сотнями ребят, отдыхающими в свободный от плавания день.       Капитан, подобно отражению экипажа, расслабленно присел в своё бортовое кресло и распивал саке под гневные взгляды медсестёр. Но девушки молчали, видели, что их Отец расслаблен на радость его телу — не в драке, не под капельницами, а под лучами нежного света.       Но любому солнечному дню, свободному от непогоды, приходит конец: на небе сгущаются тучи, должно быть, начнётся дождь. С выступающими каплями, падающими с небес, пришла и дрожь, проникшая под землю и лёгким стуком коснувшаяся корабля, стоявшего на якоре у песчаного берега.       Нежданная ударная волна заставила пиратов подняться на ноги и возжелать проверить, что стало ей причиной.       Однако же никто так и не сошёл на землю: экипаж услышал приказ капитана и остался, стал дожидаться его возвращения. Эдвард Ньюгейт направился в Серый Городок, заявив, что нет причин их беспокойству — это всего-навсего прибыли гости, десять человек.       Выйдя с корабля одним прыжком, он поспешил, оставив за спиной серый берег и мраморные леса, встреченные им по пути. В лёгком бегу Белоус добрался до «Таузенд Санни», оставленной около входа в Серый Городок. Своими красками львиный нос корабля привлекал внимание, собрал группу любопытных детишек, которые то и дело наровились попасть на борт, но безуспешно.       Завидев рядом Старого Капитана, как его называли младшие в городе, три буйных парнишки обратились к нему, своей наивностью попытали удачу:       — Старик, ты знаешь, как попасть на львиную пасть?       — Дедушка, если ты капитан, то где твоя лодка? Это она?       — Представляете, корабль с неба упал! Интересно, какой он изнутри... Поможете нам?       До глупости невинные, любопытные существа — дети. Они не видели мир, не ведали правила морей. Нет у них вежливости к Императорам, нет сдержанного беспокойства — мысли наружу: на лица и слова.       Именно поэтому Эдвард Ньюгейт любит детей; с ними титулы перестают иметь значения.       — Как же, прямо с неба спустился?       — Да, упал! Вон, следы остались, — рыжий мальчишка ткнул пальцем в неравномерно раздробленную яму, уходящую в сторону города. — Корабль поначалу в центре стоял, но Железный Дядька его сюда сдвинул. Встал у штурвала, да по земле поплыл, представляете!       — Удивительно!       — Да! Страшная Женщина ругалась: «Нам теперь и за ремонт улицы платить?!», но Дядька и Носатик сказали, что они всё починят.       — Какие интересные имена... Они сошли с львиной головы?       — Да, мы так удивились! Они все такие странные, но такие смешные.       Один за другим детишки стали крикливо спорить, кто из гостей им нравится больше всего. Один круче второго, третий веселее четвёртого... Сошлись на том, что Синеносый Енот самый милейший из пиратов.       В своей ругани они совсем позабыли о гиганте, что с широкою улыбкой смотрел на детей. Сами того не осознавая, они поведали ему, с какой позиции подступить к брату его сына: быть властным тираном иль дружелюбным романтиком — ответ ясен, как само безоблачное небо.       Не сказав ни слова, он ушел столь тихо, сколь только смог — удивительно бесшумен для своей рослости.       До Серого Городка осталось несколько минут неспешного пути. Небо над ним укрыто тучами, готовыми омыть землю дождём. Вот только странность одна не даёт вздохнуть спокойно: в воздухе нет и мимолётного дуновения влаги — лишь пыль царапает лёгкие.       Но не сейчас, не время раздумывать над безумием острова.       Убедившись, что Муракумогири за спиною цеплен крепко, Ньюгейт, скрыв его рукоять плащом, ухмыльнулся себе под усы. С лёгким хлопком, одним мгновением образовалась яма на месте, с которого он прыгнул ввысь, преодолевая пути движениями, невидными людским глазам.       Первое впечатление должно быть стоящим, не так ли? Властность иль дружелюбие, романтика иль тирания — ничего уж не подходит! Если Мугивара столь безумен, что врывается с небес на землю, то Белоус подаст ему соответствующее приветствие!

* * *

      С приходом гостей Серый Городок стал кипеть жизнью. Своим присутствием белоусые подняли местных рабов от наваждения, заставили их очнуться силами тёплых блюд и одеял; мугивары, в силу своей сумасбродности, повредили дома, тем самым заставив их кричать гневными проклятиями — не на себя за собственную ничтожность, а на пиратов, принесших смуту.       Однако же гнев растворился, стоило гостям дать обещание починить разрушенное, сделать лучше прежнего. Веры в пиратов было мало — но иных путей не дано.       Луффи, забравшись на плечи брата, покачивал ногами, разглядывал сновавших людей: одни несут балки, другие трубы. Эйс, придерживая руками чужие колени, высматривал тех, с кем он ещё не познакомил брата. Но, к его сожалению, всех они уже обошли: бо́льшая часть команды осталась на корабле, заявив, что островной климат им неприятен.       — Луффи, тебе не холодно?       — Не, только ветер бесит, шляпу сдувает.       — Это да. Ты там, сверху, только мою придерживай.       Вдруг Луффи поднял руки к небу, едва не упав, и резко опустил их на братскую голову, заставив того покоситься из стороны в сторону.       — Ты чё творишь?!       — Придерживаю шляпу!       И действительно: ладони его уложились на ткань, не позволяя ветру отобрать дорогую вещицу. Но Эйс всё же захотел скинуть брата на землю; Луффи громко рассмеялся.        С каждой новой попыткой сбросить с плеч чужое тело, которое растянулось и обняло его, подобно змее, глуповатый смех звучал всё громче.       Бранные слова то и дело вырывались из уст Эйса, на вместе с ними проскальзывал и смех. Его забавляло, как глупо порой ведёт себя тот, кто должен действовать как ответственный старший брат. К сожалению, от старшего в нём только награда за голову, которую, однако, в любой момент можно обойти: три с половиной миллиарда, у Папаши и то больше!       К их удивлению, братская идиллия была разрушена громким ударом, поднявшим слой пыли, который заставил народ закашлять и прикрыть носы.       Громкий крик из толпы:       — Опять?! Второй раз за день, издевательство! — был заглушен возмущениями и стонами, руганью и вопросами.       Нежданная атака пиратов, быть может, дозорных? Луффи не знает, но знать ему и не нужно: готовый защищать брата и накам от опасности, он спрыгнул с чужой спины, одним мгновением активировав волю наблюдения.       В дыму один человек, явно сильный и способный — но незнакомый ему мужчина.       Резким порывом ветра, призванным силой прибывшего гиганта, пыль развеялась, лишь немногим осталась клубится у их ног. Луффи нахмурился, скосив правый глаз, он уставился на тело, которое казалось ему знакомым: абсурдно высокий, с тяжёлым оружием в руках и смешными усами на лице, до странного напоминающие бананы.       Эти усы, ну точно, Луффи их уже видел! Но вспомнить, как бы он не старался, не выходило. Оно и не надо, ведь Эйс, того не осознавая, дал ему ответ одним громким откликом:       — Папаша!       Родитель, Отец — тот, кого Эйс признал как своего капитана, пред кем склонил голову. Луффи ахнул, глуповато посмотрел на брата, весёлого и счастливого, и на его «Папашу», который разразился смехом, едва завидев непонимание на лице иного Императора.       Помнится ему, что Эйс всю жизнь ненавидел одно лишь упоминание отца в его жизни. Кричал, бился с любым, кто осмеливался напомнить о человеке, который породил его на предсмертной одре. Сотни раз Луффи и Сабо повторяли брату, что он имеет право на счастье, даже если в его крови заключен сам Дьявол. Но вслед за «отцом» шла ругань и споры, синяки и обиды.       Сабо смирился, Луффи тоже — Эйс не хочет слышать, видеть его лицо в своей истории. Больше они не пытались ничего доказать, решили стать единственной семьёй для любимого человека.        Так почему же сейчас Луффи слышатся слова, столь легкие и прямые, возводящие Усатого Старика на место, отроду принадлежащее лишь ему и Сабо?       Чувствуя первобытную отрешенность, Луффи застыл, беспрерывно смотря лишь на одного человека — на «Отца». Не улыбался, не гневался, лишь разглядывал его статное тело, искал в нём ответы на десяток своих вопросов. Но оно смолчало, ничего не сказало: лишь уткнуло оружие в землю и ухмыльнулось столь широко, сколь смогло.       В своём молчании они не сочли достойным внимания окружающих их людей, перешептывания и приглушенные споры.       Долгие секунды тишины были разбиты лёгким стуком сандалий о пыльную землю: Луффи сделал шаг назад, после — еще один. Придерживая шляпу, он резко развернулся, едва не споткнувшись, и за пару мгновений оказался прижатым к телу брата. Эйс удивлено ахнул, чувствуя, как на его спину забралось тело, обхватило его ногами и руками обвило шею.       Не нравится, совсем нет! Злости в его сердце нет уже давно, ненависти он тоже не испытывал — разменял чувства на связь с Никой. Однако свои желания, мечты и любовь остались при нем: они кричат, умоляют забрать Эйса, требуют войны с человеком, посмевшим положить свою ладонь на его семью.       Легким порывом ветра соломенная шляпа поддалась, спустилась с головы и нитью повисла на его шее. Более ничего не мешает разглядеть его лицо, его глаза — чёрные, неспешно заливающиеся розовыми нитями. Одна из резиновых рук приподнялась, вытянулась и пальцем указала на «Отца». Гнетущее молчание затянулось, Луффи не любит тишину:       — Эйс мой, Ньюгейт, и ты его не заберёшь.

* * *

      В сковывающем мраке не было ничего: ни солнечного света, ни смеха Создателя. Смертным существам в бесконечную тьму путь закрыть, лишь одному Богу открыты врата, не лишают права ступить в бездну, волочить своё существования в суровом Ничто.       Нормально, правильно — никаких жалоб или перемен. Постоянство пустоты не должно быть иным, ведь тогда чувства раздавят Их изнутри. Чувства и желания, всё то, чему Луффи даёт волю, отражается здесь — в его сознании.       Это есть причина, почему избыток их опасен, может сломать его разум и лишить рассудка.       Потому Ника знал, что тишина необходима. Даже если неприятно, не нравится, похоже на клетку — тюрьму. Годы, проведённые в чужом сознании заставили его привыкнуть к своему существованию личностью в теле, не принадлежащему ему.       Не двинуться, ни вздохнуть. Размытый на сотню осколков Бог молчал, ничего не мог вымолвить. Быть может хотелось, да это невозможно — никто не услышит его слов, не возведёт ему молитву.       Хотя, молитвы никогда им любимы не были, так что пусть лучше молчат, не отвечают молчаливой бездне.       Ника чувствовал дорогу, врата в свободный мир. Небо и солнце, ветра и облака — всё на той стороне, и путь ему всегда открыт. Ни на мгновение Луффи ни мыслил запретами, навсегда откинул замок, совсем позабыв, что Бог может воспользоваться правом на свободу и пойти в разрез его желаниям.       Но Ника этого не сделает, никогда.       Он поддержит Создателя во всём: полюбит его семью, ответит на все вопросы накам, укажет на путь, полный приключений и мечтаний. А после, когда момент настанет, они поменяются: Луффи уйдет в небытие, останется лишь Ника, который даст право своей свободе и безумию, дремлющему глубоко в Их сознании.       Однако сейчас он примет забвение, будет с интересом наблюдать, как Пустота заполняется красными нитями: Луффи ревнует?       Будь у него возможность, Ника бы усмехнулся навстречу милейшему воплощению состояния Создателя.       Вместе с чувствами приходят и возможности: врата, размытые слабыми лучами света, манят к себе. Нити переплетаются, плывут к свету, выходя по ту сторону сознания. Манящее желание последовать с ними велико, однако не время; этот миг не принадлежит ему: Луффи заслужил увидеться с братом без его вмешательства.       Лишь легким касанием едва видимой ладони Ника позволил себе коснуться света, родного и тёплого, но быстро откинул ее в надежде, что импульсивность его разума не отразилось в ином мире.       Но, к Их сожалению, суть его души уже ступила на ту сторону, позволив розовым нитям — извращённому вожделению — пройти через врата и коснуться его Создателя.