Глава 7: За нежностью

      Каждый человек преследует собственную цель, вытягивает нить удачи и возможности в миг встречи — мгновение, когда пиратские команды возвели мост меж двумя кораблями и выстроили связь — опасную и рискованную, но столь выгодную и удобную.       Одни ищут защиты и безопасности, другие стремятся вскрыть тайны; кто-то желает ощутить любовь братства, а некто хочет одарить самого себя истинной свободой. Несвязанные кровью люди возжелали обрести разные, отличные друг от друга стремления, вровень наивные, походящие на фантазию юного разума.        Средь островов и океанов император ищет небывалые приключения, с верой в себя кричит во весь голос:       — Я хочу увидеть мир, побывать на каждом острове и стать Королём Пиратов!       Вылавливая лучи вечернего солнца, Луффи улыбался в лицо Татчу и восклицал, заявлял о своей цели столь громко, что проходящие люди оборачивались на голос, смотрели и ненароком задавались вопросом, действительно ли столь ребячливый парнишка — капитан?       Луффи их не слушал, устроился на скамье, болтал ногами и глотал сушеных кальмаров, данных ему Татчем.       — Повар, ты хороший человек. Пошли ко мне в команду!       — Прости, не могу. Мне нравится на корабле Папаши.       Никакого беспокойства, разочарования: лишь лёгкая игривость в юном теле вырывалась с каждым жестом, кивком головы и облаками, витающими вокруг его загорелых рук и шеи.       Столь ужасающие на бумаге новостных статей, но до одури нежные в глазах на них смотрящих. Татч нескрываемо любопытен, позволяет себе проявить интерес:       — Мугивара, так и должно быть?       — Это? — Луффи приподнял ладонь на уровень глаз. — Да! Они сами по себе, всегда такими были! Забавные, скажи же!       В сознании бушуют мысли: этот ли бархат погубил множество судеб, он ли то, что собою ужасает Мировое Правительство?       Протянув пальцы к облакам, Татч попытался ухватиться за них, да не смог: с тихим хлопком они растворились, обратились в дымку и, подхваченные ветром, обернулись к небу, заставляя пирата смотреть им вслед, удивлённо приговаривая,       — Забавные... Но уж больно хрупкие.       — Да не, крепкие. Я же ими сражаюсь!       — Тогда чего сейчас распались то?       — То-то, ты ведь не враг! Глупый повар, не понимаешь? Смотри! — закинув в рот оставшихся кальмаров и с щеками, полными до резинового предела, Луффи вскочил со скамьи. Раскинув руки к солнцу, прикрыв глаза и сделав большой глоток, он расслабился, пал спиною к земле, словно бы ожидая, что чужие руки поймают его.       Но рук не последовало — лишь белая дымка прогнулась под весом его тела, смягчая падение и омывая кожу своей теплотой, сотканной из тысячи шёлковых нитей.              Луффи развлекался, махал руками и звал к себе:       — Видишь, крепкие! Попробуй тоже. Эйс и Сабо раньше спали со мной, вместе ведь веселее!       С каждым словом облака, подобно сознательному существу, послушно искажались: тянулись и вились. Они взывали, перестраивали себя под стать телу Татча — завораживающее зрелище его глазам, прежде не видевшим подобных изяществ мира.       Сопротивление неминуемо пало, уступив место желанию и беспочвенному доверию. Под радостный смех Мугивары он ступил в упругий шёлк, расслабившись ощутил неземное чувство лёгкости.       — Везёт же тебе, постоянно отдыхать вот так...       Татч ждал ответа, быть может в словах или жестах, однако услышать сопение он был не готов.       Император — брат его брата и человек с силой, ясной лишь Богу, уснул. Погрузившись в беспамятство, совсем не думая о человеке — о том, кто может воспользоваться мгновением и стать ему врагом.       Всматриваясь в юное лицо, с неспешной нежностью Татч коснулся его пыльной щеки, прогибая резиновую кожу укрытым перчаткой пальцем.       Мугиваре хватило одного дня, чтобы разрушить то представление, бывшее у Татча о нём как о человеке — пирате. Океан знает: императоры свободны в своей силе, пользуются благами власти во имя желаний и стремлений. Но статность присутствия, умений и опыта укореняется в их сознании подобно штилям осевших вод.       Луффи же источал лишь смех, любовь и мечтательность — он не мыслил о мнении людей, позабыв о любых неприязнях и беспокойствах. Татч видел, слышал, как на капитана кричали собственные подчинённые; он позволял Эйсу командовать его действиями, даже с поваром иной команды он говорит на равных, как с другом или старым приятелем.       Татч поглаживал его пушистые, криво отросшие чёрные волосы. Раздумывая, он желал отыскать ответы.              Те немногие часы, проведенные на острове, Мугивара ходил следом за Эйсом подобно ребёнку, следующему за родителем. Он цеплялся за младшего брата, до уныния не желал отставать, но стоило Эйсу сказать:       — «Подожди, я скоро вернусь», — так Луффи послушно отпустил любимого человека, улыбаясь присел на лавочку, напевая фальшивую мелодию, которую скелет играл часами ранее.       Татч не хочет знать, сказали ли Мугиваре, что Эйс отступил на разговор с Папашей — человеком, которого Луффи невзлюбил.       Смотреть на то, как юнец в томлении одиночеством качает ногами и вырисовывает на песке глуповатые узоры было до отторжения тяжело. Потому Татч пошёл навстречу, подсев завязал ребячливый разговор, который привел его к облакам, столь нежным и чарующим.       Они завораживающе душат врагов, вселяют дрожь и страх в тела неприятелей.       Они пленяют теплом — своей любовью, позволяют отдохнуть товарищам и выступают пледом уставшим душам.       Отложив ладони с чужого лица, Татч глубже тонул в пучину удручающих мыслей. Он беспокоился, хотел поскорее вернуться к океанским волнам вместе с Харутой, которого Марко пообещал отыскать не только по приказу Отца, но и по собственному желанию.       Однако что ныне делает Отец? Татч смешон, но не глуп: неоднократно он видел, как Папаша утаивал несказанные слова. Не упивается в беспамятство алкоголем, терпеливо подступает к пиратам и прощает им излишки грубости — таков Эдвард Ньюгейт, желающих заполучить интересующую его вещь.       Татч хотел спросить, что Отец ищет в Мугиваре, но смолчал — в дело его не посвятили, значит не скажут и ныне.       Весь его страх, все опасения канули в лету, ведь Луффи, которого он остерегался, оказался меньшей опасностью для их семьи нежеле то, что несёт с собой остров, забравший Харуту.       Больше не безымянный, носящий громкое имя, совершенно несуразное для убитой временем земли, скрывающей в себе рабов — «Свобода».

* * *

      — Свободы не существует! — воскликнул Ублюдок с Ножом, гордо подняв голову и уставившись на Феникса, удивлённого и недоумевающего. — Птица, смотри, — парнишка указал на строки кривых символов, выбитых грубой, казалось, детской рукой. — Послание не нашей эпохи!       Марко хмурился, водил глазами по каменной плите и пытался понять незнакомый ему язык, однако тщетно: знания древности не поддаются пониманию человека настоящей эпохи. Однако это не проблема, ведь он старший брат — командир и боцман, лицо, ответственное за тысячи жизней его семьи. Нет права на смятение — он никогда не принадлежал себе, отдав собственную свободу экипажу.       Феникс найдёт решение, отыщет его средь вопросов и ответов, обратится к ребёнку, стоявшему у его ног:       — Острова не существует? Что тогда с Харутой?       — Мне-то почём знать? Скорее всего слился с местностью.       — Как его вернуть?       — Я не говорил, что это возможно.       Ублюдок с Ножом поднял свои завораживающе багровые глаза, с интересом смотрел на Марко, поглядывающего на древнее послание. Пират не видит то, что видит он: сотни красных нитей обволакивают остров, переплетаются между собой и неспешно изгибаются вокруг мраморных деревьев, двигаясь вместе с людьми. Их тела, плоть и кровь — лишь нити, ведущие к единому сердцу острова — древней плите, избитой временем и непогодой.       Переводя взор на собственную руку, опустив ладонь к тренчику и вытащив нож, ребёнок протянул лезвие к тонкой нити, тянущейся из его тресканного сердца. Вновь и вновь он повторял тщетные попытки уничтожить кандалы, с гневом терпя поражение: способное пронзить кожу человека орудие не способно коснуться неземной инородности.       Марко ничего не заметил, не обратил внимания, потому парнишка не обмолвился о том, что видит лишь он. Не сказал Фениксу, что его «Харута» ходит по городку рядом с ними, незамеченный товарищами.       — Я не знаю, как вернуть твоего друга, — он насмешливо взмахнул ножом, развернулся и двинулся по едва протоптанной дороге, ведущей к городку, — но каменная глыба точно знает, во всем её вина...       — Её вина? — Марко ступил вслед за ним, в последний миг глянул на символы.       — Да! Эта ересь ведь забрала... твоего друга... значит виновна... — Голос Ублюдка стихал, нежданно он начал ощущать давление на его разум. Лёгкое, кратковременное помутнение сознания мешало.       Феникс не услышал, не обратил внимание на незначительное ступор ребёнка, думая о Нико Робин и её знаниях. Увлечённый мыслями совсем не приметил перемены в чужих глазах: нити — чёрные на манер бездны укрыли его красную, багровую гладь.       Их путь недалёк: солнце не успело уйти за горизонт, немного взошло за облака — лишь половина часа ушла на возвращение в городок пешим шагом.       Центральная улица привычно шумна. Удары инструментами о металл звоном отдают в ушах, перестройка идёт по плану: стены крепчают, отливают белым — больше не хрустят, грозясь опасть на чьи-то головы. С нескрываемым восхищением Марко рассматривал каждый каркас, вытянутую трубу и опоры, механизмы и конструкции. При поддержки пиратов и горожан «Киборг» Фрэнки свершил невозможное — за краткие часы он преобразил Серый Городок, поборол его тьму, окрасив небесным светом.       — Птица, мне кажется, или этого «дворца» тут раньше не было? — Ублюдок с недоумением хмурился, пальцем указывал на трехэтажный дом с выходящим из крыши флюгером, изображающим яркое солнце.       — Тебе не кажется, — кивнул Марко, приметив клумбы с желтыми цветами у неизвестного здания.       — Нравятся? Это сеструха предложила, с её рощи сняли.       В миг они повернулись на звонкий голос, до странного металлический, отдающий лёгким эхом. «Киборг» Фрэнки — пират, известный всему миру своим громким именем, но удивительно скрытный, ведь лицо его знают немногие. Виной тому изображение на розыскной листовке. Фрэнки не корабль, вовсе нет — но и человеком его назвать тяжело: тело из болтов и металла, плоти и крови почти не осталось.       Плотник широко улыбался, поглядывая на собственный труд и попивал тёмный напиток, незнакомый остальным.       — Это для собраний. Ну, вдруг нужно будет обсудить важный вопрос, а негде!       — Действительно, негде... — Марко вторил ему, согласно кивая головой. Киборг дело говорит, не ошибается: любому кораблю нужна капитанская каюта, даже если «корабль» — целый городок.       — Мы обычно такие вопросы на улице решаем. Иногда в карты, можем монетку бросить, — отмахнулся Ублюдок с Ножом. — В последний раз так начали куриц разводить. Они сдохли, мы их съели.       Марко пожал плечами, спорить не стал. Фрэнки допил свой напиток и попрощался с ними, заявив, что его перерыв на «колу» подходит к концу.       — Что это?       — Супер-топливо!       — Ты пьёшь... топливо?!       — Да! Хотите попробовать?       — Спасибо, я пас...       Вслед уходящему плотнику, с долей скептицизма они пришли к простому выводу:       — Киборг.       — Ага.       Покинув «Комитет Народных Собраний», как гласила табличка у возведённого здания, и продолжив поиски Нико Робин, они встретили удивительно странные фрагменты ожившего городка: юные детишки обрисовали спящего на земле мужчину яркими красками, вокруг костра средь жилой улицы собралась толпа, фальшиво распевающая незнакомые им песни, старец не удержался на деревянной лестнице и пал ничком к земле, выкрикивая бранную ругань.       — Так вот кто тебя учил разговоры вести! — с восхищением воскликнул Марко, за что получил грубый толчок снизу.       — Это они у меня учились, — Ублюдок плюнул в ноги к пирата. Целься он на чужие ботинки, да промахнулся. — Местные трухли даже не знали, кто такие шпынёвые и тартыги!       — Значит я тоже трухля? Ни слухом не слыхал о таком.       — Это как же, не слыхал? — парнишка удивлённо поднял красные, полные нитями глаза к чужому недоумевающему лицу и волосам, истерзанным ветром и лезвиями. — Шпынёвые и тартыги, ну... они как ты! На голове бардак, в голове пиво.       Ублюдок с Ножом не ожидал, что словам его будут последствия — ныне потирал ушибленной затылок, проговаривая тихую брань, слышную, казалось, одному лишь ему.       — Я всё слышу.       — Так не слушай!       В своём споре и провокациях они добрались до малого земельного выступа, перестройка и деяния с которого видны любому желающему. На одиноком шезлонге вальяжно отдыхала женщина, наблюдала за ходом жизни городка и людьми, идущими ей навстречу глазами, скрытыми чёрными линзами.       Но лишь в одной она увидела знакомого пирата — ветерана морей и океанов; юный, совсем ещё молодой парнишка лицом не знаком — местный, стало ясно в краткий миг.       — Нико Робин, — обратился к ней Марко, — можешь оказать нам одну услугу?       — Быть может смогу, быть может нет... — голос её звучал насмешливо, — зависит от того, что вы хотите.       — Разобрать древние знания.       Движением длинных пальцев очки поднялись к темным волосам. Марко видел удивление, выраженное в её жестах, ощущал, как Робин изучает их тела, приходит к собственному выводу. Делает то, что сделал он сам.        Наивность и уверенность — то, что источалось их фигурами: ребёнок демонстрировал скуку — зевал и издавал протяжный стон; противопоставленный ему Феникс решителен, твердит по делу, выставляет мотивы без туманной пелены молчанием.       Честность и прямолинейность — тропы в непредсказуемый путь: выведет он к желаемому, доведёт до погибели — будущее и прошлое видит лишь молчаливое небо и сияющее солнце.       Робин отложила опустошенную чашу и покинула удобный шезлонг, чуть потянулась и сказала:       — Не думала отыскать частицу прошлого на этом поле смерти... Хорошо, можешь довериться мне, — неспешным шагом она покидала возвышенность, ступала в сторону городка навстречу посланию прошлого. — Однако я вам довериться не могу, потому приглашу в нашу группу еще одного... двух ребят.       Нико Робин не желает оставаться одна, более в этом смысла нет. Дорогая семья — товарищи по команде, пираты — они прикроют спину, Капитан укроет от ударов в сердце, точно защитит от опасности, преследующей её душу с ранних лет.       Вернувшись к центральной улице, шумной в своей перестройке, три пары глаз с удивлением и восхищением оглядели странную примесь из мягких облаков и людей, шумных даже в моменте глубокого дрёма.       Сквозь сон императора пробиваются слова, зов к желаемому:       — Мясо...       Повар перевернулся, ненароком кинул руку на чужое лицо и громко всхрапнул.       Думалось Марко, не подменили ли Татча, его брата и друга, ведь знает он, что этот человек в глаза видеть Мугивару не желал, избегал как огня и боялся, что семья его под угрозой. Но ныне он здесь, укутанный небесным шёлком доверчиво спит с чудовищем у его плеча — монстром, пускающим слюны на чужой рукав.       — Интересный у тебя капитан, Нико Робин.       — Могу заверить, что ваш командир ничуть не хуже.              Перекидываясь взглядами, полными понимания, они не обратили внимание на младшего ребёнка, сделавшего пару шагов назад. С бегом Ублюдок прыгнул в облака, желая грубо разбудить пиратов, однако не вышло: минуя тела, он погрузился в нежную глубину, оставив лишь розоватую голову, удивленно хлопающую глазами.              Робин посмеивалась, посчитав нежданно сотканную картину милейшей, однако Марко думалось иначе, с непониманием он спросил:       — Разве это не оружие? — вспомнились сотню прочитанных газет, полных слухов и предостережений.       — Одно другому не мешает. Для врагов то эшафот. Своих на казнь капитан не поведет, и другим не позволит.       Выстроенная рисками вера в товарищей сильна, способна изменить мотивы человека — его судьбу. Робин с материнской нежностью сделала шаг вперёд, тенью нависла над капитаном и рукою качнула его плечо. Шепнула тихую просьбу подняться, позвала с собою; Луффи привстал, протёр сонные глаза ладонью и, завидев накаму, широко улыбнулся, прокричал:       — Доброе утро!

* * *

      Усталость валила его с ног, заставляя осесть на мокрый песок грузом своего тела. Сабо тяжело дышал, переводя сбивчивые вдохи к ритмичным выдохам, смахивая с лица мокрые от штормового дождя светлые локоны.       Ходит по морям басня, что без штормов жизнь была бы скучна, а заплывы бессмысленными. Думается Сабо, это безумие, поэтичные идеи романтичных глупцов, никогда не седлавших штурвал.       Путь от Балтиго до Свободы далёк: двадцать дней беспрерывного плавания, две ночи в противостоянии с непогодой. Наверняка братья всё ждут, когда он прибудет, они никогда не были терпеливыми детьми.       Часами управляя кораблём, немеющими от напряжения руками выкручивая штурвал, с большим трудом он добрался до земли и скинул якорь. Обшивка повредилась, стоит заехать в верфь или добить избитое судно, отправив кормить им морских королей.       Сабо точно возмутится, выскажет своё недовольство не только Нике, выбравшему остров для их встречи, но и Луффи! И даже Эйсу!              Уперев металлическую трубу в мокрый песок, он поднялся, едва набравшись сил покинул пустующий берег, ступил навстречу семье.       Эйс и Луффи ждут его, точно хотят увидеть, обнять. Сабо позволит им, прижмётся в ответ — точно знает. Шаг за шагом он двигался по тропе, рукою прикрывая глаза от туманного дождя и слушая звонкий гул капель, бьющихся о серую землю.       Но лишь мгновения, краткого мига хватило для того, чтобы тёмное, укрытое тучами небо переменилось в ясность, ослепляющую своей чистотой. Ни единого звона, удара — лишь стоячая, мёртвая тишина давила на разум революционера.       Сабо неверяще протёр глаза, огляделся по сторонам, пригляделся к местности — поднял взор к яркому солнцу. Сделав шаг к дереву, он ладонью коснулся отблеска гладкой коры — белоснежной и холодной. Под каблуком мокрых ботинок сухая земля трескалась, пылью оседая на его брюки.       Гранд Лайн непредсказуем в своем безумии, но любой абсурд держится на выстроенных цепочках из явлений и переменных. Они навечно принятые, движимые выстроенными рамками, пределами, давшими ломанный треск на молчаливом острове.       К такому выводу пришёл Сабо, ведь даже сила самих небес не способна обратить давление мрачного шторма в тепло дневного света.       Желание исследовать, опросить каждого человека, задать удобные вопросы и отыскать ответы сильно — душа революционера томится влечением, образовавшимся зародившейся целью.       Но в голову настойчиво просятся мысли, тёплые воспоминания — нескончаемая любовь. Искажения острова, неясность секретов — не сейчас, не время. Лишь его братья — единственные, ныне имеющие важность люди стоят его внимания.       Он уверен, что Луффи и Эйс думают точно так же.