Глава 49: Забвение

Сначала — ничего. Ни боли, ни мыслей, ни времени. Просто тьма. Глухая, вязкая, словно липкая вода. Где-то на краю сознания дрогнула искра, и боль, будто в ответ, разлилась по телу, с хрустом возвращая её в реальность. Непривычно тяжёлая. Необратимая. Тело ломило так, словно её переехал танк и вернулся назад, чтобы убедиться, что ничего не осталось. Каждая мышца отзывалась тупым гулом, как будто под кожей были вбитые гвозди. Вторая попытка — и вот — щёлчок света, болезненный, серый. Но… он не пришёл снаружи. Света не было. Был мрак. Такой плотный, что на секунду ей показалось — глаза до сих пор закрыты. Только когда зрачки адаптировались, она начала различать очертания. Не сразу. Сперва — пятна. Потом — контуры. Голова кружилась. Мысли плавали, как выброшенные рыбой пузырьки воздуха. Она моргнула. Раз. Другой. Удалось сосредоточиться. Взгляд всё же зацепился за нечто — размытое, блеклое. Очертания. Контуры. Стена? Нет, грязно-серая, обшарпанная поверхность. Потолок, будто треснутый. Дверь — массивная, металлическая, без ручки изнутри. «Где я?» — мелькнула первая внятная мысль. И тут же: «Что произошло?» Холод. Пол под спиной был бетонный. Противный, влажный. Пропитанный временем. Он не просто холодил — он вползал внутрь кожи, будто хотел стать её частью. Она резко вдохнула, но воздух был… затхлым. Вонял плесенью, ржавчиной и чем-то ещё — чем-то похожим на старую пыль и затоптанную землю. Глотать его было противно, как будто сам кислород хотел вытолкнуть её из этого места. Дебрия закашлялась — с хрипом, как будто горло было обмотано проволокой. Сухо. Очень сухо. Губы потрескались. Даже это — боль. Голова кружилась. Всё плыло. На мгновение она подумала, что, возможно, до сих пор спит. Что это просто кошмар, порождение страха, усталости, боли. «Просто сон… Просто…» — но какой-то металлический гул, скрежет при каждом движении — был слишком реальным. Она с трудом подняла взгляд. Глаза постепенно привыкали к темноте. Тем не менее, комната не становилась дружелюбнее. Она была пуста. Голодная. Омертвевшая. Как тюремная камера. — Чёрт… — прошептала Дебрия, но голос дрогнул. Он прозвучал тускло, чуждо, как будто не принадлежал ей. Поднос. Единственное, что не сливалось с полом — он стоял недалеко. Просто брошен на пол, как подачка. Внутри — миска с чем-то мутным, оттуда шёл слабый, прогорклый запах, который заставлял живот сжаться от тошноты, а не от голода. Вода в пластиковой бутылке. И что-то, что, возможно, было хлебом, но в этой темноте напоминало обрывок чего-то сухого и твёрдого, как кусок старой ткани. Она не потянулась к нему. Даже не попыталась. Она просто лежала и смотрела в этот тусклый пол впечатывается. Медленное. Трудное. Она попыталась приподняться — сперва осторожно, всем телом, словно боялась услышать собственный хруст. Но движения дались слишком трудно: мышцы отказывались подчиняться, словно тело больше не принадлежало ей. Каждое усилие отзывалось тупой, вкрадчивой болью, словно внутри под кожей кто-то вонзал тонкие иглы. Казалось, даже воздух сопротивлялся — тяжёлый, глухой, он будто давил на грудную клетку, не давая вдохнуть до конца. И тут — щелчок металла. Нет, не просто звук. Это была реальность, хищно впившаяся в её запястья. Цепь. Железо. Настоящее. Холодное. Натянутое. Она дёрнулась, не сразу осознавая, что происходит. Не сразу понимая, что её собственные руки не просто слабы — они скованы. Ограничены. Подчинены. Она рванулась — инстинктивно, не думая, не рассчитывая, просто в порыве ужаса и желания вырваться. Рванулась резко, сильно — так, как можно только на грани паники. Звук металла, ударившегося о металл, пронёсся по комнате, как раскат грома. Цепь натянулась до предела, и мгновенно в суставы впилась боль — острая, пронзительная, как будто нервы запели. Плечи прострелило огнём, позвоночник отозвался жаром, а по голове ударило эхом: звон, пульс, гул, словно комната содрогнулась вместе с ней. И всё это — в тишине, где каждый звук был преступлением. Сердце забилось быстрее. Рвано, больно. Оно не просто стучало — оно молотило, как в попытке вырваться из груди. А мозг, захлёбываясь паникой, наконец попытался дать команду: Остановись. Дыши. Вспоминай. И в этот момент — как водопад ледяной воды — хлынули воспоминания. Образы. Лес. Тени. Крик. Дым. Его голос. «Шигораки.» Он. Он был там. Он схватил её. Он дотронулся до неё. Всё всплывало, как обрывки плёнки: его руки, мрак, фиолетовый дым, стеклянный шар… Стеклянный шар… Она была в нём. Он её забрал. Это был не сон. Не галлюцинация. Всё произошло. И она — сейчас — здесь. И где-то в глубине сознания вспыхнуло чёткое, тяжёлое, как камень, понимание: она находится у них. В логове Лиги Злодеев. Живой. Пока. Только пока. Дебрия оглянулась, теперь уже осознанно. Пространство вокруг всё ещё казалось тусклым, чужим, но теперь оно имело вес, форму, угрозу. Взгляд опустился ниже. И тогда… она увидела себя. Шорты, некогда белые, стали серыми — выцветшими, испачканными, чужими. Майка, чёрная, любимая — была порвана на краях, словно кто-то рвал её пальцами или ветви царапали её, пока она падала, пока бежала… или пока её уносили. Ноги в ссадинах и порезах — кривые линии, наложенные безжалостной природой или кем-то другим. Каждая линия пульсировала, как будто под ней жила боль. Её кожа, раньше живая, тёплая, казалась сейчас стеклянной — тронь, и она рассыплется. Дебрия попыталась дотянуться до головы — хотя бы собрать волосы, вернуть себе хоть каплю человеческого облика — но пальцы не слушались. Они дрожали. Хаотично, предательски. Не от страха, нет — от истощения. От внутренней бури. Попытка распутать завязанный кое-как хвост оказалась бесполезной. Волосы путались, спутались окончательно — как и всё в ней. Её тело дрожало. Её разум ломался. Её имя растворялось в этом мраке. И вдруг… возник голос внутри. «Что он сделал со мной?… Что он собирается сделать ещё?… Айзава-сенсей… Декстер… вы ведь… вы знаете, что я пропала?… Вы ищете?… Пожалуйста, скажите, что да.» И никто не ответил. Поняв, что грубая сила и попытки вырваться из цепей лишь принесут боль, а не свободу, Дебрия сделала то, к чему всегда прибегала, когда физический выход был невозможен — обратилась к своей причуде. Тени. Они всегда были рядом. Они были продолжением её дыхания, её сущности. Особенно здесь, в этом мрачном помещении, в этой темноте, такой плотной, что казалось, она проникает под кожу. Где, если не тут, они должны были откликнуться? Она закрыла глаза и медленно вдохнула, сосредотачиваясь. Лёгкий, почти незаметный импульс — и… …ничего. Ни шороха, ни движения, ни привычного отклика в пальцах. Ни малейшего замирания воздуха вокруг. Пустота. Она нахмурилась. Возможно, слабость. Она и правда слишком долго не ела, не пила… нужно сосредоточиться. Глубже. Чётче. Вторая попытка. Резче. Внутренне она потянулась к теням — к их первородной, живой энергии. Но и сейчас — тишина. Они не откликнулись. Словно их не существовало. Словно кто-то вырезал её силу, оставив в теле лишь оболочку. Словно сам мрак, который всегда был её союзником, теперь сторонился её. «Что за…?» Дебрия тяжело сглотнула. В груди начало подниматься нехорошее чувство — не просто тревога, а первобытный страх. Не оттого, что она в плену. А оттого, что её лишили самого главного — самого себя. «Может, получится хотя бы создать слабый свет. Хоть отблеск. Простая искра…» Она вытянула пальцы, как делала десятки раз на тренировках. Один из самых простых трюков. Простейшее взаимодействие с энергией, которую она впитывала с самого детства. …и снова ничего. Ни тепла, ни вибрации. Только дрожь в пальцах и пустота в груди. Это не было истощением. Это было что-то другое. «Что с моей причудой?» — мысль застряла, как заноза. — «Кто… что… сделал со мной?» Она не могла кричать. Даже дышать стало труднее. Паника медленно, но верно поднималась в горле, как вода, заполняющая лёгкие. Что это за место? Как они могли… забрать её? Но прежде чем она успела окончательно провалиться в хаос мыслей, звук разрезал пространство. Дверь. Тяжёлая. Скрежещущая. Она двигалась медленно, с пугающим надрывом, будто специально — как в дурном сне, где за каждой тенью стоит нечто чудовищное, готовое шагнуть внутрь. Каждое движение петель отзывалось глухим эхом, и сама дверь, казалось, скрежетала не от веса — а от злобы. Полоска света, тонкая, как лезвие, вонзилась в темноту. Она росла, как живая, прорезая тьму, пробираясь до самой Дебрии. Глаза, привыкшие к мраку, резко отреагировали. Слёзы тут же подступили от боли, зрачки судорожно сузились, и мир вспыхнул белым. Дебрия зажмурилась, чуть отвела голову, прикрывся рукой, насколько позволяла цепь. Но — не сводила взгляда. Она должна была видеть. «Кто это?» Грудная клетка сжалась. Сердце пропустило удар — один, потом ещё один. Оно будто споткнулось, прежде чем начать бешено биться. Не от страха. От ожидания. От предчувствия, что сейчас она увидит его. Того, кто забрал её. Того, кто лишил её свободы. Причуды. Себя. Дверь, наконец, распахнулась до конца, и в узкий проём, окаймлённый жёлтым светом, вполз силуэт. Высокий, сутулый, с неровной походкой и ощутимой вязкостью в каждом шаге. Его очертания были слишком знакомы, слишком… раздражающе узнаваемы. Шигараки Томура. Тишина внутри неё не дрогнула. Не испугалась. Не удивилась. «Почему я даже не удивлена?» — холодно пронеслось в голове. Это было почти насмешкой. Почти презрением — не к нему, а к самой ситуации, которая словно превратилась в дурную традицию. Он — злодей. Она — героиня. Закованные взгляды. Слова на грани. И эта… извращённая форма интереса, которая сквозила в каждом его появлении. «Сколько раз ещё судьба решит сводить нас?» — зло фыркнула она в мыслях, отворачиваясь на секунду, прежде чем вновь встретить его взгляд. Прямо. Смело. Насколько позволяла боль в теле и цепи на запястьях. Шигараки, будто наслаждаясь паузой, переступил порог, медленно — почти театрально — закрывая за собой дверь. Металл скрипнул, и щелчок замка, прозвучавший в темноте, отдался чем-то ледяным в груди. Свет исчез. Их снова поглотила темнота — липкая, тягучая, почти зловещая. Как шелест змеиной кожи, как дыхание чего-то, притаившегося под кроватью в детских кошмарах. Но Дебрия не отвела взгляда. Она смотрела на него. В эту кривую, раздражающе спокойную фигуру. Он тоже смотрел. — Интересно… — его голос раздался почти ласково, но в этой ласке пряталась гниль. — Даже сейчас ты смотришь на меня так, будто хочешь разорвать на куски. Такая… милая ненависть. Он сделал пару шагов, медленно, как будто каждый шаг доставлял ему удовольствие. Будто он испытывал удовольствие от её вида — бледной, измождённой, покрытой царапинами, с разбросанными, грязными прядями волос, но всё ещё с тем же выражением в глазах. Презрение. Непокорность. Ненависть. Он склонил голову, наблюдая за ней. Почти нежно, почти с интересом, будто разглядывал картину, написанную кровью и упрямством. А она… она не ответила. Только прищурилась, заставляя себя не отвернуться, не показать слабость. Не в первый день. Не перед ним. «Милая ненависть, да?» — она хотела засмеяться. Горько. Болью. «Ты даже представить не можешь, насколько ты прав.» Шигараки медленно подошёл ближе, и его шаги — мягкие, как у хищника, — гулко отдавались в бетонном коробе комнаты. Он остановился на полпути — достаточно близко, чтобы видеть, как она дышит, как моргает, как подрагивают пальцы от истощения… но не достаточно близко, чтобы она смогла плюнуть ему в лицо. Хотя, он был уверен — она бы попыталась. — Ты знаешь… — начал он, голос его был тягучим, почти ленивым, но в каждой интонации слышалось: он в своей стихии. — Меня всегда забавляло, как вы, герои, держитесь за надежду. Даже когда в вашем теле больше крови, чем сил. Даже когда вы прикованы. Даже когда остались одни. Он чуть наклонил голову, как будто пытался рассмотреть её поближе. Его бледные, иссохшие пальцы чуть дёрнулись, как будто он уже представлял, как они сжимают ей шею. — А ведь ты всё ещё надеешься, да? Думаешь, что кто-то придёт. Что тебя спасут. Может быть… Всемогущий? — он хмыкнул, уголок его рта дёрнулся. — Или опять Сотриголова? Интересно, каково ему было возвращаться в UA с пустыми руками? Дебрия молчала. Но сердце… сердце колотилось, как в клетке. Он говорил имена. Он копался в её страхах. Он — знал. Она чуть приподняла подбородок. Голос, дрогнувший, но не сломленный, прозвучал глухо: — Ты можешь угрожать… можешь говорить всё, что хочешь. Но ты даже не представляешь, как тебе повезло, что я ещё прикована. Шигараки усмехнулся. Глухо, как будто кости треснули. — Да-да… Эта оголённая ярость в глазах. Знаешь, Дебрия, ты удивительно упрямая. Даже очаровательная… в своём сопротивлении. Но сколько ты продержишься? День? Два? Без еды. Без сна. Без причуды. При этих словах в ней что-то дрогнуло. Глубоко, на грани паники. Причуда. Она снова попыталась её вызвать. Почувствовала, как из пальцев уходит тепло, как внутри что-то щёлкает — но ничего не происходило. Ни света. Ни тени. Ни малейшего отклика от её силы. — Что ты сделал?… — прошипела она. — Что ты… сделал с моей причудой? Он медленно шагнул в сторону, как будто любовался обшарпанными стенами камеры. — Ничего. Просто… комната. Она особенная. Слепая зона. Сюда не проникает ни одна активная причуда. Ты можешь рвать себе вены, звать тени — но они тебя не услышат. И никто не услышит. Это идеальное место, чтобы… ломать. Это слово повисло в воздухе, как заноза. Шигараки вернулся взглядом к ней, чуть склонил голову. — Но я дам тебе выбор. — он указал на поднос, стоящий на полу. — Вода. Еда. Всё, что нужно, чтобы не умереть. Стоит только потянуться. Стоит… захотеть жить. Он знал, что делает. Он знал, каково ей быть запертой. Каково — терять контроль. Он не хотел убивать её. Он хотел подчинить. Сломать изнутри. А потом, может быть, предложить… место по другую сторону. — Протяни ногу, Дебрия. Возьми. Это будет твоим первым шагом… ко мне. Наступила пауза. Долгая. Слишком долгая. Дебрия посмотрела на поднос. Головокружение било в виски. Губы пересохли. Горло саднило от жажды. Она подняла ногу и с неожиданной резкостью — опрокинула поднос. Посуда с грохотом ударилась о пол. Вода пролилась на бетон, пропитывая пыль. Хлеб развалился на куски. Жидкость из миски растеклась, как кровь. — Лучше умру. — прошептала она, глядя на него снизу вверх. Голос был хриплый, но в нём было всё: ярость, презрение, вызов. — Лучше сдохну, чем стану твоей. Тишина. После её слов воздух стал тяжелее. Словно сама комната замерла в ожидании. Как будто бетон прислушивался, как будто тьма сжалась в углах, готовая обрушиться. Поднос всё ещё дрожал на полу, отскакивая от неровностей. Капли воды медленно стекали в пыль. Остатки хлеба лежали у её ног — бессмысленные, как и этот выбор, что она отвергла. Шигараки не двигался. Он стоял, уставившись на неё, как будто пытался понять. Его взгляд не выражал гнева. Ни насмешки. Ни разочарования. Он просто… смотрел. Как на нечто редкое. Как на нечто невыгодное, но невыносимо притягательное. Он медленно опустил голову набок, чуть прищурился. В его теле заиграла нервозность, будто кожа зудела изнутри. Он шагнул ближе — один, только один шаг, но этого хватило, чтобы в комнате похолодало. — Значит, даже сейчас… — тихо, почти ласково. — Даже тут, на полу, с грязью на лице, со сбившимся дыханием, ты всё ещё выбираешь быть героем? Он рассмеялся. Тихо. Сухо. Безумно. — Или… — его голос стал чуть ниже, глуше. — Это ты просто хочешь умереть? Это твой способ сбежать? Дебрия молчала. Но глаза её горели. Не от ярости уже — от усталости, от внутреннего крика, от злости на саму себя, на него, на весь мир. На то, что она не знает, сколько ещё сможет. Шигараки шагнул ещё ближе. Теперь он стоял почти вплотную. — Если ты умрёшь, я заберу твою причуду. — произнёс он спокойно, без угрозы, как факт. — Уничтожу. Заберу с корнем. И твои тени, и твои мёртвые души. Всё — исчезнет. Исчезнешь ты. Как будто тебя никогда и не было. Он наклонился, чуть ближе. Его дыхание обожгло её щёку. — Но если… если ты выживешь… ты останешься. Останешься со мной. В глазах мелькнуло что-то странное. Что-то неспокойное. Будто он сам боялся того, что только что сказал. — Сломаешься… но останешься. Он выпрямился. Отступил. Посмотрел на перевёрнутый поднос. Вдохнул медленно… и выдохнул. — Ладно. — почти шёпотом. — День первый. Он развернулся к двери. Комната на секунду озарилась слабым светом из коридора. И тогда он бросил напоследок, не оборачиваясь: — Ещё пару таких ночей — и ты сама попросишь, чтобы я не уходил. Щелчок замка. Темнота снова сомкнулась вокруг. Дебрия осталась одна. И впервые за всё это время — ей стало по-настоящему страшно.

***

Прошло несколько часов. Или минут. Или вечность. В этом месте, где свет не касался ни одной поверхности, а воздух будто застревал в лёгких, само понятие времени распадалось. Оно теряло границы, превращаясь в вязкую, серую пустоту, которая затопляла сознание, склеивая мысли, сбивая ориентиры. Дебрия не знала, сколько прошло — слишком ли долго, или наоборот — пугающе мало. Но это не имело значения. Потому что всё внутри неё кричало: становится хуже. Шорох. Кап.

Кап.

Кап.

В углу, где тонкая ржавая труба сочилась влагой, вода стекала в неизвестность, капля за каплей, секунда за секундой. Сначала Дебрия пыталась сосредоточиться на этом звуке — как на точке опоры. Она считала. Пыталась сосредоточиться, чтобы не потерять связь с реальностью. Один. Два. Три. Восемьдесят девять. Сто сорок. Двести… Но потом счёт стал её врагом. Звук капли стал пыткой. Мучительным ударом по мозгу. Он отдавался в висках, как удар молотка, и каждый последующий казался громче. Тише. Громче. Занозой в сознании. Она стиснула зубы, зарылась лицом в колени, закутываясь в себя, в своё тело, которое уже казалось чужим. Холодно. Он вползал под кожу, по каплям, пощипывая пальцы, прокрадываясь в дыхание. Температура тела медленно снижалась, она это чувствовала — губы онемели, дёргались в углу, подрагивали, а руки дрожали, даже когда она прижимала их к груди. Вся её одежда — тонкие, изорванные шорты и порванная майка — теперь не имели ни смысла, ни достоинства. Они были мокрыми от собственного пота и липкой пыли на полу, бесполезными лоскутками ткани, не скрывающими её ни от холода, ни от страха. Она попыталась согреться: растереть руки, бёдра, плечи — но движения были вялыми, как у куклы на последнем заряде батареек. Слишком слаба. Слишком устала. Мышцы отзывались болью, будто за ночь к ним прикипели иглы. На миг — страшная мысль. «Может… может, компания Шигораки не казалась бы такой уж ужасной, если бы он просто пришёл и заговорил.» Любой звук, любой голос был бы лучше этого тихого ада, где осталась только она, и только она могла слышать, как мир растворяется. «Нет… нет!» Эта мысль ударила в голову, как плеть. Она тут же отшатнулась, разозлилась на саму себя, и, сжав зубы, слабо ударила ладонью по щеке. Громко это не получилось. Сильно — тоже. Но было важно почувствовать хоть что-то. Хоть тень контроля. — Не смей… — прошептала она себе. — Не смей даже думать так… Слова дрожали, как и она. Голос осел в горле, хрипел, будто за эти часы связки обросли пылью. Нельзя сдаваться. Нельзя ломаться. Нельзя верить в то, что ты одна. Мысли… путаются. Словно кто-то размотал клубок её сознания и бросил его в пыльный угол. Ни одна мысль не доводится до конца. Они появляются, вспыхивают — и тут же гаснут, как искры на промокшем дереве. И вдруг — Декстер. Его образ всплыл неоткуда, будто он стоял рядом, просто вне поля зрения. Не героический, не угрожающе-сильный, как на плакатах — а домашний. Такой, каким он был по утрам. С мятой футболкой, с кружкой чёрного кофе, с тяжёлым взглядом, в котором, несмотря на вечную усталость, теплилась забота. Она вспомнила, как он часто делал ей завтрак, будто это было самым важным заданием дня. Как сваривал ненавистую овсянку, резал яблоки, отвешивал саркастические комментарии на тему её «вечного ворчания». Он не был ласковым. Не был идеальным. Но… он был рядом. И в каждом его движении было что-то… отцовское. Настоящее. «Тот, кто выживает — обязан дышать дальше». Эту фразу он повторял не один раз. Часто. Упрямо. Будто пытался вбить в неё смысл существования. «Ты дышишь — значит, живёшь. А если живёшь — борись.» Он говорил о ценности жизни, как о непоколебимой истине. О том, что каждое дыхание стоит усилий. И вот теперь — она дышит. Через боль. Через дрожь. Через тошноту в груди и пульсирующую ломоту в мышцах. Но зачем? Зачем, если это всё, что осталось? «Я… умру здесь, да?…» Подумала она так просто, так буднично, что сама испугалась себя. Как будто уже приняла это. Как будто всё внутри сдалось. И почему именно сейчас она вспоминает те завтраки? Его голос? Его силу? Наверное, потому что именно это — настоящее. Потому что всё остальное — грязь. Пустота. А он был смыслом. Был… тем, кого она могла называть семьёй. Говорят, перед смертью людям приходят странные воспоминания. Глупости. То, что казалось неважным — внезапно становится последним якорем. Это ли с ней сейчас происходит? «Он бы сейчас просто сломал стену… Или разорвал бы Шигораки на куски…» Подумала она с какой-то глупой, безнадёжной улыбкой, которая тут же сникла. Губы дрогнули, дыхание сбилось. Слёзы подступили внезапно. Не от страха. Нет. От одиночества. От обиды. От невозможности докричаться, дотянуться до того, кто однажды пообещал, что она больше никогда не останется одна. Но она одна. Сейчас. И, может быть… навсегда. А потом — Айзава. Образ возник неожиданно, словно тихая вспышка среди мрака, не кричащая, не рвущаяся в сознание, а просто… тёплая. Живая. Упрямая. Он всегда был сдержанным, почти отстранённым. Не из холода — из заботы. Его молчание никогда не было пустым, в нём был смысл, как в паузах между нотами: в тишине его взглядов чувствовалась глубина, почти ласка — та, что мог заметить не каждый. Но она замечала. Всегда. Айзава никогда не раздавал похвал — их нужно было заслужить. Но однажды, на одном из первых занятий, он вдруг, как бы мимоходом, произнёс цитату какого-то героя, от которой у неё тогда побежали мурашки по коже: «Ты не умираешь назло. Ты живёшь наперекор.» И в тот момент это прозвучало как вызов. Как обещание. Как правда. Она тогда записала эти слова в тетрадь, обвела в рамку, перечитывала снова и снова — как мантру, как щит от собственных страхов. И теперь, в этой темноте, прикованная, ослабевшая, холодная, — именно они вернулись первыми. Не как надежда, а как боль. Из глаз, не выдержав, скатились две тонкие, дрожащие дорожки слёз, будто капли соли, обжигающие кожу. Они скатились по вискам, попали на щёку, пересекли свежую царапину — и тут же обожгли, как нож. Дебрия зашипела, вскинув голову, резко, почти с отвращением к самой себе, вытирая лицо ладонью, которой едва управляла. Не потому что стыдно — а потому что нельзя. Нельзя плакать. Нельзя быть слабой. Нельзя опускаться. Но внутри всё крошилось. Рвалось. Тонкими, болезненными слоями, как ломкое стекло, которое вот-вот рассыплется под давлением пустоты. Образы Айзавы и Кросса — их лица, голоса, силуэты — начинали меркнуть в сознании. Становились размытыми, будто уносились водой… или туманом, сквозь который уже не разглядеть черт. И всё же… несмотря на эту душную, вязкую тьму, несмотря на одиночество и дрожь… она не позволила себе поверить, что они забыли. Хотя где-то глубоко внутри начинала шептать тень: они не придут. Ты — осталась одна. «Нет. Нет. Нет!» Как будто оттолкнув очередную проклятую мысль, она резко вскинула руки, будто они могли остановить эту мрачную волну, и сжала уши ладонями, закрывшись от звуков, от тишины, от капель воды, от стонов собственного сознания. Движение было таким же детским, как и безнадёжным. Она обняла себя, притянула к груди колени, спряталась — как ребёнок, которому страшно не от монстра под кроватью, а от того, что монстр оказался в тебе. Вокруг. Повсюду. Тело дрожало. Не от холода — от истощения, от одиночества, от ощущения, что она исчезает. Растворяется. И если сейчас кто-то не скажет её имя, не дотронется, не напомнит, что она существует, — она исчезнет окончательно. — Декстер… — прошептала она одними губами, почти беззвучно. Слово сорвалось, как вздох, как последняя надежда. — Он… он найдёт меня. Он же не бросит… Он… — слова всё тише, всё слабее. Но мысль застревает в горле, обрывается, как рваная нить. «Кто он?» Опекун? Формальный защитник? Друг отца, чей долг был просто оберегать девочку с крыльями? «Нет. Нет, чёрт возьми. Не так. Он — больше.» Он всегда был больше. Всегда был рядом. В нужный момент. Когда она падала. Когда мир рушился. Когда она не верила в себя — он верил. Даже если не говорил. Когда впервые назвал её по имени так тихо, но с такой теплотой, как будто клялся, что отныне она не будет одна. Когда учил держать равновесие в полёте, но не смеялся, когда она падала. Когда просто был. «Он же… мой…» Она не договорила. И не смогла. Потому что в груди сжалось. Слишком. Слова, которые хотела сказать, оказались слишком хрупкими. Страшными. Тяжёлыми. «Отец.» Может, не по крови. Может, не по закону. Но по тому, как он смотрел, когда она засыпала в кресле. По тому, как молчал, когда она плакала, и не пытался утешать, просто сидел рядом. По тому, как бесился, когда она лазала по деревьям, но всегда был там, чтобы поймать, если упадёт. Дебрия выдохнула судорожно. Как будто одно только это осознание отняло последние силы. Руки дрожали. Грудь сжалась в болезненном рывке. И тогда она сделала единственное, что могла. Развернула за спиной крылья. Мягко, как покрывало. Как последнюю защиту от реальности. Обернулась ими, прячась, как под плащом. Хрупкая, замершая, в углу мёртвой комнаты, среди стен, что не знали света. Крылья — такие чёрные, будто впитали в себя всё её страдание — легли поверх её дрожащего тела. Ни тепло, ни защита, но иллюзия того, что не совсем одна. Что кто-то… был.

***

Сон подкрался, как спасение, но не принёс облегчения. Он просто сменил декорации, не убрав темноту. Дебрия не сразу поняла, что это сон. Она всё ещё лежала на холодном бетоне, всё так же прижав колени к груди, обернувшись крыльями, но вдруг — всё изменилось. Без движения, без звука, без щелчка. Тьма исчезла. Абсолютно. Как будто её вырезали, срезали, обратили в ничто. Вместо неё — ослепительный белый свет. Не тот, что обжигает глаза, а тот, что выжигает изнутри. Он не имел источника. Он просто был. Вездесущий. Тёплый. Чистый. Почти божественный. Она медленно подняла голову. Мышцы вдруг перестали болеть. Боль, ломота — всё осталось где-то за гранью. Там, где ещё было тело. Здесь его будто не существовало. И тогда она увидела её. Женщина. Эфирная. Почти невесомая. Белое, струящееся платье, словно сотканное из света. Волосы — серебряно-белые, падали на плечи шелковистыми водопадами. Небесно-голубые глаза сияли мягко, но проникновенно. А за спиной — крылья. Такие же, как у самой Дебрии, только белые до болезненного свечения. Чистые. Совершенные. Без единого пятна. Над головой — нимб. Не золотой. Не сияющий огнём. Он был… молочный, полупрозрачный, будто принадлежал существу, которое не нуждалось в украшениях — только в присутствии. И тут в груди защемило. Что-то сорвалось. Расплавилось. Узналось. — Мама… — выдохнула она с трудом, будто бы эти четыре букв были острым лезвием, которое прошло сквозь горло и сердце. Хикари Найтшэйд. Её мать. Героиня, ангел, идеал, символ добра. Та, чьи интервью вечно крутили по экранам, чьи спасения записывались в историю. И сейчас — она стояла здесь. Тихо. Без слов. Без осуждения. Просто смотрела. С любовью такой огромной, что от неё хотелось плакать. Дебрия не выдержала. Тело, даже во сне, сорвалось с места, и она тянулась. Обеими руками, отчаянно, как будто её собственная душа звала. Неумело, шатко, как ребёнок, впервые сделавший шаг. И тогда женщина медленно протянула руку и мягко коснулась её головы. Ладонь — тёплая. Родная. Это было… всё. Всё, чего ей не хватало. Всё, что в ней разрывалось. Дебрия вжималась в этот жест, как в убежище, как в утробу света. Она уткнулась в неё, как в мягкое облако, и сердце задрожало от чего-то невыносимо тёплого. Слёзы — бесшумные, невыраженные, текли по щекам. Не от боли, а от… тоски. Нежности. Но что-то было не так. Очень не так. Когда Дебрия подняла взгляд и снова посмотрела в лицо женщины — оно было… размытым. Черты — будто написаны на мокром холсте. Глаза оставались чёткими. Голос был узнаваем. Но лицо — ускользало. Не держалось. Смывалось памятью. — Почему я… не помню тебя? — прошептала она, губы дрожали. — Я же твоя дочь… Почему не помню? И в этот момент женщина заговорила. Голос был мягкий, лёгкий, чистый. Точно такой же, как в старых записях, которые Дебрия когда-то украдкой пересматривала. — Ты не одна, Дебрия. Никогда не была. Просто доверься свету в себе. И не позволяй мраку забрать твой разум. Фраза прозвучала — как музыка. Как эхо с небес. Слишком правильно. Слишком… телевизионно. Дебрия вздрогнула. Что-то внутри зашевелилось. Это был сон. Это не может быть правдой. Голос звучал как из интервью, как та заученная интонация, которую слышала сотни раз, а не как… настоящее. Не как мама. И тогда реальность — даже во сне — снова рванулась в сторону тьмы. И как только пальцы Дебрии сжались в ткани сна, как только она попыталась запомнить звук этого голоса, его нежность, словно старалась удержать воду в ладонях, — всё исчезло. Резкий, низкий, металлический скрежет врезался в её сознание, как ржавый нож по стеклу. Сон распался. Свет погас. Ощущение тепла исчезло, будто кто-то сорвал покрывало, под которым она на мгновение укрылась. Глаза открылись резко, и на смену безвесной лёгкости пришло застывшее, вязкое отчаяние. Темнота. Холод. Цепь, тянущаяся к запястью, дрогнула, будто напоминая ей: никакого ангела не было, никакой матери — лишь реальность, сырая, гниющая и омерзительно знакомая. Металлическая дверь — та самая, единственная, ведущая в эту гробницу без времени — распахивалась снова. И даже звук открывания был таким же, как в прошлый раз — нарочито долгим, скрежещущим, как будто Шигараки специально наслаждался каждым мгновением ожидания. Полоса света хлынула внутрь, болезненно обнажая все трещины на стенах, все порезы на её ногах, серую пыль на бетонном полу и её состояние — слабое, осунувшееся, дрожащее. Она зажмурилась от резкого света, но тут же заставила себя смотреть. Смотреть на него. Он вошёл медленно. Как будто в своём доме. Как будто это место было построено специально под его шаги. Шигараки Томура. Всё такой же: худой, изломанный, будто собранный из порчи и боли. Его руки — покрытые ладонями — шевелились при каждом движении, как живые. И всё в нём кричало об угрозе, как будто само присутствие этого человека разъедало стены. Он снова закрыл дверь за собой, как в прошлый раз — и тьма вернулась. Но теперь она казалась плотнее, будто наслоение страха и бессилия утолщало её с каждым визитом. Дебрия не произнесла ни слова. Только следила взглядом — усталым, чуть потускневшим, но всё ещё держащимся — за каждым его шагом. Он подошёл чуть ближе — не слишком, будто проверяя границы. И только тогда она заметила поднос, поставленный недалеко от неё. Тот же. Абсолютно тот же: миска с чем-то жидким, возможно, супом, мутным и холодным; грязный ломтик хлеба, будто кем-то уже тронутый; бутылка воды. Всё это стояло на полу, в вызывающем молчании. И в груди у неё, под рёбрами, вскипело всё заново. Боль. Бессилие. Ненависть. Пустота. Сон был ложью. А реальность — по-прежнему тюрьма. Тяжёлое дыхание. Неровное, рваное. Сухость во рту была такой сильной, что язык будто прилип к нёбу. Каждое глотание давалось с усилием, как будто внутри всё превратилось в бумагу. Губы потрескались, уголки рта побелели, а кожа на ладонях и щёках — пересохла и стянулась, как старый пергамент. Голова гудела, пульсируя изнутри, как будто в черепе кто-то медленно отбивал ритм умирающей надежды. Она еле повернула голову, стараясь не выдать слабость, но всё тело было будто ватным, разбитым. И всё же — она посмотрела прямо на него. — …Ты снова притащил эту дрянь, — её голос был хриплым, сорванным, как у человека, который слишком долго молчал и слишком много потерял. — Думаешь, я стану есть… только потому что ты решил, что мне пора? Губы дрогнули, но не в усмешке — в отголоске боли. Она пыталась быть дерзкой. Той самой, которой была всегда, но силы уходили. Даже голос её слушался неохотно. Шигараки резко повернул к ней голову. Глаза — слишком светлые для человека, почти мертвенные — вспыхнули. — Ты не ела два дня, — проговорил он, но не угрожающе, нет… почти со злостью, направленной не на неё, а… на саму ситуацию. На себя. На то, что её состояние вызывало в нём что-то, что не вписывалось в его логичный хаос. Он подошёл ближе. Один шаг. Второй. Глаза не отводил. Тень его фигуры легла на бетон между ними, как тень обречённости. — Ты же не хочешь умирать от голода. Это… нелепо, — в его голосе появилось раздражение. Не потому что она сопротивлялась. Потому что она исчезала. С каждым днём становилась тусклее. Тише. Хрупкой. Как фарфор, что можно было раздавить случайным движением. Он резко нагнулся, схватил поднос — и пододвинул его ближе, почти под её ноги. — Ешь, — бросил он. — Или пей. Что угодно. Дебрия с трудом выпрямила одну ногу — и со всей оставшейся в ней злостью, гордостью и упрямством — выбила поднос ногой. Хлеб упал, миска перевернулась, вода пролилась, образовав мутную лужу на бетоне. Молчание. Они смотрели друг на друга. — Лучше я умру, — прохрипела она. — Чем буду жить на твоей подачке. Её голос снова дрогнул, но не от страха. От отвращения. От боли. От усталости. Шигараки не двинулся. Но угол его рта дёрнулся. То ли в усмешке. То ли в тике. Что-то внутри него сжалось. — Ты глупая, — прошипел он. — Глупая, упрямая… слишком сильная для такой маленькой клетки. Он отвернулся, прошёл пару шагов, будто не выдерживал смотреть на неё. Руки сжались. Его движения были рваными, как у человека, который не знает, как справиться с эмоцией, которую не понимает. Он ненавидел героев. Всех. До единого. Но вот эта… не должна была быть такой. — Ты же не должна умирать, — пробормотал он, скорее себе, чем ей. — Ты… не должна… Почему он это сказал — он сам не знал. Она услышала. Каждое слово. Даже сквозь пульсирующий звон в ушах, даже сквозь шум капель и дрожь в теле от холода. «Ты не должна умирать.» На миг ей показалось, что она ослышалась. Что эта фраза не могла прозвучать из уст того, кто заточил её здесь, кто лишил сна, пищи, воды, самого воздуха… Но в следующую секунду она поняла — нет, он сказал это вслух. И не для неё. Для себя. Он замер. Спиной к ней. Пальцы его дрожали — еле заметно, но всё же достаточно, чтобы Дебрия, даже в своём истощённом состоянии, заметила это. Он не понимал, что за ядовитая слабость просачивалась в него из-за неё. Её дыхание было тяжёлым, рваным. Она почти не могла говорить, но глаза… глаза оставались прежними. Полные вызова, презрения и какой-то невыразимой боли. — Почему ты это делаешь? — спросила она вдруг. Голос был слабым, но чётким. — Зачем ты вообще приходишь? Чтобы смотреть, как я умираю? Он не обернулся сразу. Пауза повисла в воздухе, как раскалённый металл. — Я… — голос Шигораки прозвучал хрипло, чуть тише, чем обычно. Он словно споткнулся на ровном месте — не физически, а мысленно. — Я сам не знаю. Он повернулся. Медленно. И снова посмотрел на неё. В его взгляде — смятение и раздражение, смесь, с которой он не знал, что делать. — Ты бесишь меня, — выплюнул он. — До дрожи. Ты… Ты должна была сломаться ещё вчера. Должна была просить. Кричать. Выпрашивать. А ты сидишь и смотришь на меня, как будто ты победила. Как будто ты всё ещё сильнее меня. — А разве это не правда? — прохрипела она, чуть склонив голову, пряча дрожь в теле за взглядом, полным железной решимости. Он шагнул ближе и схватился за её цепь — но не дёрнул, не рванул. Просто сжал кулак на металле. Его рука тряслась. — Ещё слово — и я… — он не договорил. Потому что не знал, чем грозить. Он знал, что не хочет причинять ей боль. Не настоящую. Хотя должен был. Должен был хотеть. Он же… злодей. Да? Но она смотрела на него не как на монстра. А как на того, кто проиграл самому себе. — Ты не убьёшь меня, — сказала она вдруг. — Даже если хочешь. Потому что если бы хотел — уже бы сделал. И снова — тишина. Жёсткая. С хрустом воздуха между ними. Шигораки опустил руку. Отступил. Его лицо дёрнулось, как будто он хотел закричать, но проглотил этот крик. Он чувствовал себя в ловушке. И она — была его ловушкой. — Я вернусь, — только и выдавил он. — И ты пожалеешь, что не поела. Он резко развернулся и ушёл, захлопнув за собой металлическую дверь так, что дрожали бетонные стены. А в комнате снова осталась только она — истощённая, замёрзшая, слишком гордая, чтобы сдаться, и до сих пор полная ненависти. Или страха. Или, что хуже, надежды.