Часть 1

Языки пламени давно уже не танцуют, лишь краснеют раскаленные угли. Однако нам предстоит еще их использовать. В бревне торчат девять стрел, а рядом на земле лежат девять луков, покрытых руническими письменами. Однако нам предстоит еще спустить тетиву. Наконец слышу по пляжу тяжелые шаги и узнаю своего бывшего наставника еще до того, как он начинает свою речь. — Да превидят тебя Валькирии и препроводят через ратное поле Одина… — кузнец становится рядом, и я, чуть повернувшись, вижу протянутый мне лук. Я не хочу, но все равно беру его и провожу большим пальцем по рукоятке, как только оружие оказывается в ладони. Сам по себе лук не тяжелый, но в то же время словно весит тонну. Смотрю на оружие, на все едва заметные трещины и неровности, а у меня такое чувство, будто все тело пригибается к земле. Делаю глубокий вдох, усилием воли пытаюсь сдержать рвущиеся наружу эмоции и заставить ноги двигаться. Но они словно налиты свинцом. Плеча касается тяжелая, но в то же время мягкая рука. Знаю, это Плевака. Мне даже не нужно оборачиваться. Ведь только еще один человек мог так делать, и его больше нет. Потом кузнец отступает и продолжает свою речь: — Да препоют они имя твое с любовью и яростью, дабы мы услышали его из глубин Валгаллы и знали, что ты занял достойное место в Королевском чертоге… Это традиционная речь на похоронах викинга, павшего в бою. Я слышал ее несколько раз, даже пару раз присутствовал на церемонии. Но сегодня слова звучат как будто по-другому, как будто они переполнены чувством невыносимого горя, поселившегося в нас всех. Наконец едва сдерживаемые слезы вырываются на свободу, и я чувствую, как несколько скатывается по щекам. Не помню, когда последний раз плакал. Каким бы «не викингом» я ни был, в этом я похож на остальных. Я всегда умел контролировать эмоции даже в самые тяжелые времена. Но сейчас, слушая убитый горем голос на проводах отца, чувствую, что не смогу сдержаться. — Ведь великий муж пал. Воин. Вождь. Отец. Друг. — Слышу слезы в голосе Плеваки, когда он говорит последние слова, а позади доносятся тихие всхлипы друзей. Они тоже плачут. Перевожу взгляд на океан, на медленно уплывающий корабль, ставший местом погребения отца. В голове проносится мысль, что отец очнется и с дерзкой улыбкой будет насмехаться над тем, как мы вообще могли допустить мысль о его смерти. Он и раньше оставался в живых после драконьего огня. Я думал, что тогда было тяжело видеть его без сознания в лихорадке, но он всегда поправлялся. Я думал, в этот раз будет так же. Но, Боги, даже сильнейшие мужи просто люди. Мы не неуязвимы. Я должен это уже понять. И все же, когда опускаю стрелу в тлеющие угли и поджигаю покрытый углем наконечник, не могу отделаться от чувства, будто все происходящее страшный сон. Мой отец должен был быть последним из всех, кого мы могли бы потерять. Плазменный залп даже не ему предназначался, а мне. Но он, даже не задумываясь, оттолкнул меня. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить себя за такую жертву. Делаю судорожный вдох и поднимаю лук, целясь в Валгаллу. Дрожащими пальцами отпускаю тетиву и сквозь слезы наблюдаю, как стрела попадает в цель. Дерево тут же вспыхивает, и как только от корабля поднимаются первые клубы дыма, вслед за моей стрелой летят еще восемь. Трюм корабля сухой. Пламя распространяется быстро, в считанные секунды разгораясь в погребальный костер и поглощая кое-кого важного, кое-кого дорогого. Хочу что-нибудь сказать, что-нибудь значимое, глубокое и проникновенное, подобающее вождю, но разум не в состоянии совладать с эмоциями. Все, что могу сказать, это: — Прости, папа. — Слышу, друзья плачут за спиной, но не могу заставить себя отвернуться от пылающего корабля. Ведь пока я его вижу, он по-настоящему не уйдет, но как только отвернусь, все будет кончено. — Я не тот вождь, которым ты хотел меня видеть. И не миротворец, которым себя считал. Я не знаю… — Умолкаю, ведь если скажу еще хоть слово, точно не сдержусь. С раздирающим сердце вздохом опускаю глаза, даже не утруждаясь вытереть слезы. Только сегодня утром я полагал, что смогу все изменить. Полагал, что если покажу Драго связь между людьми и драконами, он отступится. Я полагал, что это то, в чем я действительно хорош, то, что я должен делать в этом мире. Но сейчас понимаю, насколько наивным я был. Мир — переменчивое понятие, ведь некоторые люди настолько ожесточены, что даже не допускают иной мысли. Я думал, что смогу изменить любого. В конце концов, Стоик Обширный был едва ли не самым ожесточенным из всех. И я был тем, кто помог ему осознать правду. Но полагаю, какими бы ни были благими мои намерения, как бы я ни верил в свои способности, есть люди, которые не изменятся. Отец так сказал. Как же я жалею, что не послушал его. Если бы послушал, может, он был бы жив. Чувствую, как кто-то перебирает пальцами мои локоны, и отвлекаюсь от своих мыслей. К моему удивлению это не Астрид, а мама. — Ты появился на свет слишком рано. Ты был таким крохой. Таким болезненным и слабым. Я боялась, ты не выкарабкаешься. — Она становится передо мной и кладет руку мне на плечо. Полагаю, ее слова не должны меня удивлять. Все-таки на это даже мое имя намекает. Но все же я немного ошеломлен услышать это от собственной матери. — Но твой отец, — продолжает она, — никогда не сомневался. Он всегда говорил, что ты станешь самым сильным из всех. И был прав. У тебя сердце вождя и душа дракона. Только тебе под силу объединить наши миры. — Поднимаю на нее взгляд. Ее глаза лучатся искренностью, а на губах — ободряющая улыбка. — Вот, кто ты есть, сынок. Ей хочется верить, но после всего, что было, мне трудно понять, в чем я «сильный». Еще никогда в жизни я не чувствовал себя таким слабым. Только утром я полагал, что все получается, как я всегда представлял: моя семья снова вместе, в мире наступает спокойствие, люди и драконы живут вместе в гармонии. Но сейчас вижу, какой же я все-таки наивный. В действительности идеального мира не существует. Всегда будет зло и люди, сражающиеся по неправильным причинам. И сейчас я не только сам должен с этим столкнуться, но и при этом как-то вести за собой целое племя. Я растерян, совершенно не представляю, что делать. Папа бы знал, что делать. Перевожу взгляд обратно на корабль, окутанный таким сильным пламенем, что морские столбчатые утесы кажутся едва различимыми силуэтами. Что он подумает обо мне, таком неуверенном и растерянном, каким я себя сейчас ощущаю? «Он гордился бы тобой», — шепчет в голове тихий голос, но я практически этого не замечаю. Потом слышу собственный голос, прежде чем осознаю, что что-то говорю: — Я так… боялся стать похожим на отца. В основном, потому что понимал, это невозможно. К-как… как можно стать таким же великим, таким же храбрым, таким же… самоотверженным? — По щеке скатывается еще одна слеза, но мне все равно. — Полагаю… мне остается лишь пытаться. И папа хотел бы, чтобы я попытался, даже когда кажется, что это невозможно. Не буду врать, все складывается против меня, но опять-таки, если дело касается меня, шансы, кажется, появляются сами собой. Прищуриваюсь, глядя на погребальный костер отца. Я должен попытаться, если не ради себя, то ради него. Это правильно, это то, кем я должен стать. За отца, за мать, за своего дракона и… своих людей. Пламя затухает и исчезает в море, не оставляя после себя и следа. От Стоика Обширного не остается ничего, лишь пепел, как и от судна, на котором он отправился в последний путь. Но, даже наблюдая, как все оборачивается пеплом, понимаю, это не конец. У меня есть работа. Может, это не та работа, которую я хотел, не та работа, для которой, как мне казалось, я предназначен. Но она моя, и я буду делать все, что в моих силах. Делаю еще один глубокий вдох и поворачиваюсь к друзьям. Теперь я их лидер, и моя обязанность, как их лидера, оберегать их. Вспоминаю слова отца и слышу их с необычайной ясностью. — Вождь защищает свой народ, — говорю, окидывая взглядом каждого, кто теперь полагается на меня. Не знаю, как мы вернемся, не знаю, ждет ли нас успех, но здесь оставаться мы не можем. Беззубик нуждается во мне, а я нуждаюсь в нем. И я знаю, друзья последуют за мной, потому что тоже нуждаются в своих драконах. Это то, чего бы хотел отец. Чтобы мы не сидели здесь и не позволили горю поглотить нас, а пошли и отомстили за тех, кого любим. И я намерен чтить его память, пока живу. — Мы возвращаемся домой.