Часть 1

По реке начали пускать фонари под цветной бумагой, когда Вэнь Жохань наконец сумел потеряться в саду. Сквозь ветви яблонь и жимолости не было видно темнеющую воду под быстро сгущающимися сумерками, только движущиеся огни: красные, жёлтые, синие, пурпурные. Пурпурных, конечно, больше всего. Казалось, будто они скользят мимо сами по себе в завораживающей тишине и внизу происходит большой парад нечисти, как бывает в Дунъине. Во всех прочих орденах фонари запускали в воздух, но, пожалуй, зрелище выходило не менее красивое, рассеянно подумал Вэнь Жохань. Отвёл от лица ветку, шагнул в мягкую землю под широкой кроной — почва упруго промялась под сапогом с круто загнутым золочёным носком. Деревьям в Пристани Лотоса давали больше воли, чем было привычно, даже в саду главы ордена позволяли расти как хочется, разве что тропинки удобные и протоптанные. Тоже продуманная политика, если так посмотреть — эта их нарочитая свобода, так же как и броская, на грани дурновкусия роскошь Башни Золотого Карпа, грубоватая неотшлифованность Нечистой Юдоли или взвешенный аскетизм Облачных Глубин. В Цинхэ даже яшму гранили, как булыжник, их ожерельями можно было удушить, а поясные подвески использовать как кистени; в Гусу пили воду и ели пустой рис (белейший, отборных сортов, приправленный свежайшими сладкими овощами) из минималистичного фарфора тоньше цветочного лепестка. Свобода и вольность нравов Цзянов такая же пыль в глаза, стратегия осознанная и культивированная, как этот вот сад, только выглядящий диким. Но стоит, пожалуй, запомнить, как выглядел великий орден Юньмэн Цзян во дни его славы. По губам скользнула улыбка — теперь он даже думал о нём в прошедшем времени; скоро, совсем скоро придёт час, когда великим останется тот единственный орден, который оправдывает это звание. Яблоневые ветви выделялись на фоне подсвеченного огнями неба чёрными изломанными штрихами, как рисунок тушью на благородно тёмном шёлке. Дышалось сладко и полно, всей грудью, Вэнь Жохань несколько раз втянул воздух приоткрытым ртом и носом, смакуя нёбом нежный летний вкус: у него была слабость к хорошим ароматам. Именно из-за этого он изводил своих поставщиков благовоний и торговцев чаем, отвергая вариант за вариантом, выбрасывая как мусор баснословно дорогие и редкие смеси. Он мог быть неприхотливым почти во всём, питаться одним и тем же блюдом несколько месяцев и спать на досках вместо перин (на самом деле его походная кровать была намного удобнее изукрашенного золотыми кистями ложа в резиденции). Но в отношении того, что именно обонять рядом, был невероятно привередлив. Порой Вэнь Жохань приближал кого-нибудь к себе только потому, что природный запах этого человека не оскорблял его нюх. И напротив, несколько старейшин лишились благосклонности, так как его раздражала старческая вонь их тел. Мать А-Чао была певичкой из скромной чайной с некрасиво большими грудями и широкими бёдрами, коричневатыми, как у варварки, волосами и слишком округлыми глазами. Ничего и близко похожего на тонкий, как стебель, стан, глубокую черноту волос и драгоценную нефритовую бледность, столь ценимые в Срединных землях. Но Вэнь Жохань лишь раз вдохнул аромат её кожи, острый и диковатый, как степное разнотравье под изнуряющим солнцем в разгар засухи, готовой полыхнуть пожарами — и не смог больше от неё оторваться. И когда дети были маленькими, вынимал их из колыбелей, а после сажал на колени, когда сыновья стали постарше — зарывался носом в нежные, пахнущие молоком, свежестью и родством волосы, оставлял их дремать у себя в постели, до утра разбирая бумаги при свечах. Так лиса в норе без конца тычется чуткой мордой в своих детёнышей, разворачивая их из пушистых клубков — раз за разом убеждаясь, что ни другие твари, ни руки людей не оставили на них чужого враждебного запаха. Даже псица, бывает, отвергает щенят, если на псарне взять их подержать слишком рано. Отказывается выкармливать и оставляет на погибель или чужую милость. Из-за подобных привычек Вэнь Жоханя и считали странным и опасным заклинателем. Это отталкивало и настораживало людей не меньше, чем стремительные, как шквал, смены настроения и неразборчивость в средствах. То, что казалось им неразборчивостью и переменчивостью, конечно. Сам себя он таким не считал. У всех решений Вэнь Жоханя всегда была причина. Просто непонятная посторонним. Вот и в Пристань Лотоса он явился вовсе не внезапно и не по неведомой блажи, хотя советники и родичи языки стёрли, отговаривая главу от поездки. Под праздник фонарей в Юньмэне всегда проводили неделю торговли и малую ярмарку, и зрелище красивое, и польза, и повод достойный — но не то мероприятие, ради которого Бессмертный владыка может запросто выбраться из Цишаня. Не далее чем месяц назад Вэнь Жохань наотрез отверг приглашение на большой съезд в Ланьлин Цзинь, не потрудившись даже отговориться болезнью или делами ради соблюдения приличий — уложить его в постель могла бы разве что аркбаллиста, разряженная в упор, а для дел, вообще-то, в каждом клане имелись советы старейшин. Но Гуаншань умел пропускать мимо ушей оскорбления ради выгоды, проглотит и это, да и что важного могли обсуждать на съезде орденов, когда вскоре самих этих орденов не будет? К чему терять время и распылять усилия ради бесполезных решений на пустом собрании? А вот Пристань Лотоса была важна. Если она вот-вот прекратит своё существование навеки, правильно будет взглянуть как следует на столетия истории, существующей не одно поколение. Род Цзян уже правил в этих землях во славе, когда клан Вэнь лишь пересёк великую пустыню и заселил безлюдные горы на западе. Если собираешься уничтожить что-то столь старое и величественное, стоит хотя бы напоследок взглянуть своему решению в глаза. Посмотреть — и сказать себе окончательно: это должно быть сделано и здесь нет места для сожалений. К тому же нигде земля не пахла так, как там, где на неё вот-вот прольётся кровь. Как будто чувствовала заранее и жаждала этого, готовилась впитывать тёплое и сладкое, покуда не почернеет и не пожирнеет, а весной яблоневые лепестки станут красными, вобрав из почвы саму жизнь. Нигде воздух не бывает слаще, чем там, где готов разорваться криками. Остальные, быть может, и не умеют обонять тонкие ароматы, но Вэнь Жохань мог бы, он был готов поклясться, учуять родственную связь в потомстве. Поэтому, а вовсе не по непредсказуемой звериности нрава он повелел забить насмерть свою вторую жену из клана Не — от приплода в её утробе за десяток шагов разило чужим семенем; после этого Вэнь Жоханю перестали сватать девушек из других великих орденов. Пристань Лотоса была достойна того, чтобы запомнить её такой, как сейчас. Смерть, вспомнил он, весьма постоянна. Много раз Вэнь Жохань вычитывал эти слова на поблёкшей от возраста бумаге, как будто с каждой попыткой надеялся найти в них новый смысл. Старею, что ли, рассеянно подумал он. Начинаю искать мудрость у предков в ветхих свитках. Вэнь Жохань вытащил из рукава-цянькунь книгу, не глядя тронул пальцами обложку. В такой темноте читать было невозможно, но он и так знал содержание наизусть, а прикосновение к ней доставляло ему удовольствие. Не глубокий ли смысл таится в том, что наша семья, посвящённая солнцу, нашла себе приют на западе, а не на востоке? Самое первое изречение на первой странице, а уже полно значений. — Брат-владыка, — тихо окликнула тень, отделившаяся от ближнего яблоневого ствола. — Фэнъян, — лениво откликнулся Жохань. — Пир уже закончился? Двоюродный старший брат затеплил на ладони огонёк. Вокруг мигом стало вдвое чернее, чем было. Исчез и рисунок ветвей на фоне неба, и река внизу, и бледные цветы под ногами. Остались лишь тёплые красновато-жёлтые отсветы и тени. — Закончился. Правда, глава Цзян вряд ли обрадовался, когда его почётный гость исчез из-за праздничного стола. Юй Цзыюань не присутствовала на малой ярмарке в этом году, отправившись навестить заболевшего отца, и дева Цзян заняла её место в пиршественной зале, чтобы оказать почёт нежданному гостю. Если бы юньмэнцы могли вообразить хоть на миг, что Вэнь Жохань заявится в Пристань Лотоса, приём наверняка был бы куда более формальным. О том, насколько плохо Цзян Фэнмянь жил со своей женой, судачила вся Поднебесная, но долгом госпожи ордена Пурпурная Паучиха никогда не пренебрегала, ревностно охраняя право своего сына наследовать. — Глава Цзян не сказал бы мне ничего интересного. А я не люблю выслушивать бессмысленности, когда всё уже решено. — Я напомню, что это вы настояли приехать сюда, брат-владыка. Голос Вэнь Фэнъяна прозвучал чопорно на зависть Лань Цижэню. Скучный, нудный Лань, по какому-то недоразумению разодетый в ханьфу с густо вышитыми языками пламени по рукавам и подолу. Вэнь Жохань помнил, как таким же голосом Вэнь Фэнъян велел содрать кожу с пленного в Огненном дворце. — Я сюда приехал не для того, чтобы сидеть на пирах, Фэнъян. — Видимо, для того, чтобы читать изречения основателя Вэнь Мао в саду Цзян Фэнмяня? — брат сухо кивнул на книгу в руках Вэнь Жоханя. Его экземпляр не имел никакого отношения к тем выглаженным многословным текстам, которые изучали дети в клане. Вэнь Жохань вновь провёл пальцами по потёртой обложке без надписей и украшений. Он предпочитал неадаптированную версию, его завораживала и рваная, причудливая вязь мысли давно покойного предка, и то, как из этих почти созерцательных лаконичных записок потомки умудрились соорудить велеречивые конструкции, которые нынче декламировали в учебных комнатах. «Тот, кто притесняет других и вершит беззаконие, прикрываясь мощью своего клана, заслуживает смерти. И не только смерти. Ему следует отрубить голову и оставить на всеобщее поругание в назидание потомкам». Восхитительно, как эта цитата, известная каждому адепту Цишань Вэнь, выросла из трёх, много — четырёх слов в изначальном варианте. — Почему бы нет, — лениво сказал Вэнь Жохань. — Орден Юньмэн Цзян доживает последние дни. Читать изречения Вэнь Мао в их саду — изысканное удовольствие, доступное немногим... а вскоре станет недоступным даже мне. Нужно ценить мимолётные вещи, Фэнъян. Их мимолётность делает их бесценными. Жизнь бабочки, блеск радуги... Вэнь Жохань развлекался. Лицо Вэнь Фэнъяна, знавшего перепады его настроения лучше многих даже в семье, не дрогнуло, и взгляд не потерял внимательности, оставаясь таким же, как если бы Жохань объяснял ему сложнейшую теорию новой техники заклинаний. За это Вэнь Жохань отдельно любил его. Так мало на свете не раздражающих людей. — ...рассветная роса в лепестках лотоса, — он усмехнулся. Вэнь Фэнъян поджал губы, выдохнул. Склонился, сомкнув руки в уважительном жесте. Это была верхняя планка дерзости и непочтения, которую Вэнь Жохань допускал даже для родных и ближайших слуг, и Фэнъян об этом знал. Кто-то другой на его месте мог бы удостоиться не терпеливой беседы, а наказания. Брата злила эта нелепая с точки зрения здравомыслия и выгоды поездка, бесила отсрочка планов, вдобавок он был слишком давно и слишком далеко от своих любимых застенков в Огненном дворце, а это всегда выводило его из себя. — Не волнуйся, — Вэнь Жохань тронул обложку книги, небрежно прищёлкнул пальцами, — скоро мы вернёмся домой и у тебя будет много материала для медицинских изысканий. — Слушаюсь брата-владыку, — пробормотал Фэнъян, выпрямляясь по знаку. В этот миг рядом громко треснула ветка. Фэнъян обернулся, и огонёк умер в его сомкнутом кулаке. Со всех сторон обрушилась ночь. Резкий порыв воздуха совсем рядом задел щёку Вэнь Жоханя, дёрнул прядь его волос. Он остался стоять неподвижно, предоставляя действовать брату. Как и ожидалось, это не заняло много времени. Фэнъян появился вновь, таща за собой тонкую, белеющую в ночи фигуру. Вэнь Жохань мимолётно удивился, что человек ещё шевелился — а спустя удар сердца понял, почему Фэнъян не свернул соглядатаю шею на месте. Перед ним, дрожа в тонком нарядном платье, стояла дочь Цзян Фэнмяня. Яньли, вспомнил он. Цзян Яньли, дева Цзян. Ровесница А-Чао, она когда-то рассматривалась как подходящая кандидатура ему в жёны, но о самой девушке не говорили ничего лестного, а сын предпочёл невесту из младшей ветви семьи, яркую и весёлую. У слабосильности, однако, были свои преимущества. Те, кому недоставало талантов, сосредотачивались на оттачивании их использования — и зачастую были способны к тонким манипуляциям силой, недоступным остальным. Кроме того, видимая слабость делала беспечными других заклинателей. Таких, как Цзян Яньли, не замечали и не принимали в расчёт. В парадном зале Пристани Лотоса Вэнь Жохань едва скользнул взглядом по её лицу. Красавицей, как мать, она тоже не была, а ци в ней было на самом донышке — так мало, что сейчас дева Цзян, имеющая лёгкий шаг и знающая здешние сады как свою ладонь, сумела подобраться к двум сильнейшим совершенствующимся вплотную, оставшись незамеченной. И услышала, надо думать, достаточно, чтобы сейчас даже не пытаться изображать неведение. Зачем она пришла сюда? Пыталась играть роль гостеприимной хозяйки до конца? Какое неудачное совпадение. И было ещё что-то, что-то... Вэнь Жохань мимолётно нахмурился. Он знал заклинателей, умеющих видеть ночью не хуже зверей. Большинство владели хотя бы способностью усиливать зрение, перенаправляя ци. Почти любой на его месте смог бы разглядеть в саду Цзянов больше, чем абрисы ветвей на фоне неба и поток фонарей внизу. Но сам он в тёмное время суток полагался на чутьё вроде того, какое используют твари, отслеживая след чужой силы, отблеск золота в меридианах: по какой-то причудливой иронии Вэнь Жохань, самый могущественный заклинатель Поднебесной за последние шесть поколений, с первыми сумерками становился почти что слеп. Едва ли лучше обычного человека. Да и то лишь благодаря своей одарённости. «Куриная слепота» досталась Вэнь Жоханю в довесок к сердцу справа, обострённому обонянию и огромному запасу ци. Совершенствование в семьях потомственных заклинателей порой причудливо меняло тела. Бывало, что ещё в материнской утробе. И всё же... дева Цзян подобралась к ним слишком незаметно. Вокруг было поразительно тихо: пока они с Вэнь Фэнъяном разговаривали, стихли и отдалённые звуки фестиваля, и голоса певцов, далеко разносившиеся над водой. Спуск фонарей вниз по течению закончился, публика разошлась, и теперь огни, мерцая и догорая, тянулись по невидимой реке драгоценным ожерельем без оправы: рубиновым, яшмовым, изумрудным. Фэнъян вновь зажёг пламя на ладони. Удивительно, подумал Вэнь Жохань, с какой лёгкостью яркий праведный свет всегда превращает безобидные в сущности сумерки — во тьму без оттенков. — Дева Цзян, — собственный голос прозвучал медленно, взвешивающе. Он подумал о реке всего в двух сотнях шагов. О том, как глубоки её воды. О людях, утомлённых ночной ярмаркой и возлияниями, и чужаках — торговцах, путешественниках, купцах — заполонивших улицы. Как легко было бы возложить вину на кого-то, кто уедет ещё до рассвета. Её лицо было совсем бледным, желтоватым в дрожащих отсветах. Грудь вздымалась, хотя она явно пыталась подавить судорожные вздохи. Девушка не пыталась кричать или вырываться, хотя здесь, вблизи резиденции, могла бы рассчитывать дозваться помощи. Железные пальцы Фэнъяна впивались в её плечо с такой силой, что она должна уже была перестать чувствовать руку. — Глава Вэнь оказал нам честь, — наконец хрипло, с усилием проговорила Цзян Яньли. Её била дрожь — то ли от холода, то ли от шока. Вэнь Жохань удивился. — Честь, — упрямо повторила Цзян Яньли, кусая губы. — Он... заинтересован в нашем ордене. И, как я слышала, ценит кровные узы. Бровь Вэнь Жоханя насмешливо поползла вверх. — Мои сыновья женаты. — Глава Вэнь вдовец, — выдохнула она. Пальцы Фэнъяна на её плече дёрнулись от изумления. Вэнь Жохань расхохотался. Со вкусом, запрокинув голову, широко открывая рот и смаргивая с ресниц влагу. — Дева Цзян, — пронзительные смешки сами собой прорывались из горла, — вы делаете мне предложение? Цзян Яньли молчала, бесцельно стискивая кончики длинных рукавов в пальцах. Он знал, что она помолвлена с детства, но откинул эту мысль как несущественную. Это и раньше было неважно, ещё когда он надумал женить А-Чао. Помолвку, пусть даже с другим великим орденом, легко разорвать, если в дело вступает Цишань Вэнь. Он вдруг понял, что ещё показалось ему странным. От Цзян Яньли не пахло ничем раздражающим, как от других чужих людей. Ни острым, ни пряным, как обычно от юньмэнцев, ни омерзительным, как от простолюдинов или слабых заклинателей. Вот почему она сумела подслушать — Вэнь Жохань не учуял её. В ней было слишком мало ци и не было совсем ничего чужеродного. Вэнь Жохань шагнул вперёд — одним-единственным широким стремительным шагом, сразу же оказавшись к девушке лицом к лицу, намного ближе, чем допускали приличия. Слишком близко, чтобы толковать это иначе, чем угрозу. Цзян Яньли замерла, но сумела не отшатнуться и не съёжиться, хотя инстинкт должен был велеть ей стать как можно меньше или бежать. Её макушка не доставала Вэнь Жоханю даже до подбородка. Люди — те же территориальные животные, он понимал это лучше большинства. Со временем они сумели прикрыть это словами и ритуалом, но резкое приближение, вторжение в личное пространство — всегда либо вызов, либо претендование. Вэнь Жохань медленно, полной грудью вдохнул через нос. Выдохнул ртом. От Цзян Яньли пахло землёй, на которую вот-вот прольётся кровь; воздухом, готовым взорваться криком. И чуть-чуть яблоневым цветом. Пристанью Лотоса. Это было бы так легко: придать этому визиту смысл в глазах остальных. Сделать его частью нежданного, как гром с зимнего неба, сватовства. Остальные ордена, несомненно, были бы... потрясены. Но не слишком. В рамках известного всему свету сумасбродства главы Вэнь. Прошло десять лет с тех пор, как он брал себе женщину не из вассальных кланов Цишаня. А союз мог бы получиться действительно внезапным, быть может, позже стратеги и советники смогли бы отыскать в нём какой-нибудь великий план, как задним числом выискивали его почти во всех решениях Вэнь Жоханя: разом выбить почву из-под возможного уговора между Юньмэном, Гусу и Ланьлином, Вэнь Жохань и намеревался всерьёз ударить по Юньмэну по первому, потому что очень уж удачно тот со своей сетью рек и речушек был расположен меж другими владениями... В конце концов, прямо сейчас это было предпочтительнее, чем оставлять Цзян Фэнмяню труп его дочери в камышах. К такого рода несчастным случаям с Вэнь Жоханем поблизости перестали относиться без подозрения после сабли главы Не. Да и вряд ли, если честно, двум Вэням удастся сделать всё убедительно: у своего дома Цзян Фэнмянь должен был знать реку не хуже, чем собственную супружескую постель. Учитывая долгую и известную всем Срединным землям историю семейного разлада — лучше. Смерть весьма постоянна. И в один миг вот так переписать всю свою жизнь, отринув помолвку и все связанные с ней надежды — это требовало отваги, а отвага заслуживала... внимания, если не награды. И вправду старею, подумал Вэнь Жохань. Становлюсь снисходительным. Они так и стояли вплотную, почти касаясь друг друга. Фэнъян что-то понял, разжал пальцы и наконец шагнул в сторону, оставив Вэнь Жоханя и Цзян Яньли в неровном кругу света, сместившегося следом за ним. Девушка дышала очень тихо, не задирала голову, чтобы взглянуть Вэнь Жоханю в лицо, но и не склонялась. Продолжала смотреть прямо перед собой, куда-то ему в распахнутый на горле ворот. Вэнь Жохань вложил в её ледяные пальцы книгу, которую всё ещё держал. — Изречение на семнадцатой странице, — понизив голос, доверительно и весело сказал он, — повествует о каре тому, кто притесняет других и вершит беззаконие. Если госпожа останется тверда в своём решении, ей надлежит выучить наши правила и обычаи. Если же она передумает, — Вэнь Жохань широко улыбнулся, показав зубы, — орден Цишань Вэнь призовёт Пристань Лотоса к ответу за оскорбление, нанесённое его главе. Он обошёл Цзян Яньли, застывшую как изваяние из пепла — бело-серую, тронь и разлетится по ветру — и пошёл к виднеющейся вдали беседке по вьющейся меж трав и яблонь тропинке. На ходу Вэнь Жохань напевал прилипчивый мотив, услышанный утром — его наигрывали на плавучей лодке-чайной, пришвартовавшейся к причалу в ожидании ярмарки. Слов он не знал и подменял их случайными или просто мычанием, тихо посмеиваясь. Вэнь Жохань не сомневался, что получит свой сборник изречений Вэнь Мао назад. С брачными дарами или с головой Цзян Фэнмяня — это уж как получится. Изречение на семнадцатой странице подходило ко второму варианту как нельзя лучше. На пики головы ублюдков.