***

владычица Меи незрима, не воплощаема, но вечно пребывает над миром. В сердце её цветёт лазоревая роза, и глаза её видят всё. — Расскажи мне сказку, — как обычно, попросил сын. — Про что же на этот раз? — Расскажи грустную сказку. — Почему грустную? — Грустные сказки интереснее весёлых. Там всегда что-нибудь происходит. А в конце можно поплакать. Ох, ладно… будет тебе грустная сказка. Жил да был на земле дракон. Обычный дракон, с чешуёй и хвостом — дитя Пресветлой Дануат. — А кто такая Дануат? — Ну, это стыдно не знать. Дануат — мать всех земных тварей. — И нас, что ли? — Ха… ну да, мы тоже земные твари. Так вот, жил был дракон из свиты Дануат, такой обычный дракон, и жил он далеко от людских жилищ, у горного ущелья. Над высокой водой он коротал свои дни, сочиняя сказки для горных духов… — А горные духи тоже дети Дануат? — Тебе сказка нужна или бестиарий? — А что такое… ладно-ладно, молчу, а имя-то у него было? — Конечно, но с драконами вечно та проблема, что имён у них великое множество, и только одно настоящее, попробуй, узнай, какое именно. В общем, история не сохранила истинного имени этого дракона, так что ты сам можешь придумать любое. Мы не знаем, был ли этот дракон умнее своих родичей или, напротив, отличался от них небывалой глупостью. Но он сочинял небылицы, отчего другие драконы дали ему длинное прозвище, которое на человеческие языки так и переводится — Тот-Кто-Рассказывает-Про-То-Чего-Нет. Надо сказать, среди драконов это не самое почтенное занятие, ведь драконы, как-никак, хранители и стражи, и всё, что скажет дракон, может сбыться на самом деле. Представляешь? Многие драконы поэтому вообще дали обет молчания, отсюда и взялись все эти предрассудки, мол, тупые существа, и говорить не умеют, только рычат. Но герой нашей истории был не таков. Он молол языком, не переставая, обо всём что видел, а главное, о том, чего не видел — вот в чём ужас-то! Благодарение Владыкам, что драконы не умеют писать. — Почему? — Ну понимаешь, лапы у них таким образом у… — Да нет, почему это хорошо? — Так ведь каждое слово дракона может сбыться!.. может, конечно, и не сбыться, тут уж как повезёт. А слово писаное завсегда сильнее слова сказанного, это всякий знает. Так или иначе, но дракон доводил своих сородичей до белого каления в, можно сказать, буквальном смысле, а однажды и вовсе захотел невозможного. Оттого-то он, в конце концов, и сошёл с ума, как говорят другие драконы. Что касается людей, то они давно забыли об этой истории, если вообще когда-то знали. — А ты?.. — Нну, солнце, это жанровая условность. Считается, что рассказчик знает всё. Но если ты меня ещё раз перебьёшь, я просто засну. *** Итак, жил был дракон и был он хранителем Чистой реки. Сразу скажу, почему река — Чистая, и где она находится, я не знаю. Такая ли уж она чистая?.. Может, и не было никакой Чистой реки?.. в легенде говорится, что это была не какая-нибудь, а именно Чистая Река, а значит, это важно. Говорят, её извилистые потаённые течения уходили глубоко под землю. Мы легко можем представить, как Дракон свивался кольцами, прячась в речных изгибах, и чешуя его отливала тёмной масляной рябью… бывало, он покидал своё убежище в поисках новых сюжетов для своих небылиц, и вот, случилось как-то, в бесконечных своих и беспорядочных странствиях пришлось ему заночевать на прекрасном перламутровом озере. Долгий весенний полёт утомил хранителя Чистой реки, ведь болтать ему приходилось только с самим собой, холодными ветрами и воздушными духами, а они, как известно, не очень разговорчивы. Озеро сверху виделось сгустком розоватого тумана, и дракон, усталый, соблазнился недолгим отдыхом. Местные духи встретили его хорошо, и он подумал: «Останусь ещё на денёк-другой». Духи озера слушали его россказни и им было не так скучно. А ещё у озера жили люди. Люди жили в домах из глины, а может, из дерева, камня или бумаги — неизвестно; ведь кто его знает, что это было за озеро и что за люди там жили? Речной дракон решил, что остался надолго: серебряная рыба и тёплая вода, тихая гавань среди ивовых зарослей — что ещё нужно для счастья?.. и целая орава благодарных слушателей, а у него ещё не закончились истории. Кроме того, здесь были прекрасные рассветы и закаты, а в полдень дракон обычно спал. Это был сон наяву: он засыпал, потом просыпался, пел и купался в серебре, гонялся за юркими духами и снова засыпал, а вечером к нему под бок стекались тени: послушать о небывалом большом мире. Мир Дракона-с-Чистой-реки теперь состоял из плеска вод, шёпота духов и шелеста веток, из детского смеха и робкого шороха человеческих ног. Люди не видели дракона, но знали, что озеро изменилось. Он никогда не видел их так близко. Дети резвились у воды, ловили мелких серебряных рыбок. Иногда они пытались тонуть, но дракон, само собой, им такого не позволял: ещё чего, тонуть в его замечательном озере! За водой приходили женщины, приходили мужчины — рыбачить, приходили к воде влюблённые пары… Дракон видел их всех, но они не видели его: его чешуя была солнечной рябью, глаза — лунными бликами, дыхание — озёрным ветром. Только иногда некоторым особо беспокойным детям и безумным взрослым казалось, что со дна озера поднимается мягкий рокочущий голос. Он рассказывает истории, которых никогда не было, никогда не будет… Но таким чудакам никто не верил. *** Драконы бессмертны и не рождают детёнышей. Настоящие тела их огромны, и потому число драконов в мире не так велико, как можно было бы подумать. Все драконы знают друг друга, хотя бы понаслышке, но, обладая нравом сварливым и желчным, они, чем старше становятся, тем сварливее, и потому живут большей частью в уединении, другом с другом не знаются, а коли встретятся ненароком — могут и подраться. Тогда на землю летят радужные чешуйки — убить друг друга бессмертные хранители не могут, лишь потрепать слегка… Кто увидит и поднимет чешуйку — обретёт великую мечту. Немногие видели, ещё меньше подняли, а кто понял, что попало им в руки, и заболел драконьей мечтой, — тех вовсе можно по пальцам пересчитать. Дракон-с-Чистой-реки смотрел на людей, сравнивал, наблюдал, запоминал, и его небылицы, которые он рассказывал весёлым детям озера, всё больше были о людях и для людей. Он заболел. *** Однажды, мучимый тоской, он покинул перламутровое озеро. На земле наступила осень, а дракон и не заметил. Странные мысли мучили его… Он летел, сам не зная куда, светлым перламутровым росчерком в высоком небе. Наконец, внизу он увидел тёмное лесное море и всё, что терзало его, воплотилось в подобие желания, в тень мысли. Он спустился и воззвал к Владычице Дануат, и когда Она предстала перед ним в одеждах из тысячи оттенков зелени, в венке из дикого шиповника, он просил, смиренно припадая к земле, освободить его от участи стража реки, отпустить его… вот Дракон-с-Великой-Вершины давно хотел эти земли себе, и пусть так будет, а его, речного дракона, оставьте в покое, увольте, он будет человеком, он народит детей… В изумлении слушала эти речи милосердная Владычица, пряча светлый лик среди лесной листвы. — Ты давно уже не речной дракон, ты — дракон перламутрового озера, — сказала Она наконец. — Тень твоя на земле изменилась, изменился твой цвет и запах. Я могу освободить тебя от службы, если она тебе так опротивела, иди, куда хочешь. Но сделать тебя человеком не в моей власти! Люди — смертные существа из плоти и крови, они стареют и умирают, а драконы — вечные духи, воплощённые мысли Владычицы Меи. Разве что Она могла бы изменить твою суть, а больше никто. Так сказала Владычица и снова стала диким шиповником, солнечным светом и щебетом птиц. Получив свободу, перламутровый дракон, бывший дракон Чистой реки, долго думал, что же ему теперь делать. Наконец, он решил, что Ёам, Владыка Перекрёстков, должен ему помочь, и отправился к Нему. *** Владыка Ёам лежал под мостом, на высохшем кресте четырёх рек, на самом большом перекрёстке, куда тени приходят испить из серебряной реки. Мутные белые глаза Его никогда не видели драконов, потому что Ёам видит лишь то, что смертно. Дракон же никогда не видел Ёама, и Тот предстал ему в облике дракона, такого, как он, но с облезающей шкурой, с пустыми глазницами и выступающими рёбрами. От Него исходил гнилостный запах, Он лежал среди прошлогодней листвы, и глодал кости всех умерших в этом году. Перламутровый дракон поневоле затрепетал, но тут Ёам обратил к нему свои глазницы и спросил его, кто он. — Я — возлюбленное дитя Дануат из Свиты Её… — начал было дракон по привычке, забыв, что отказался от своей участи, но Ёам перебил его, Его гулкий холодный голос звучал так, как мог бы вещать пустой треснувший кувшин: — У Дануат множество детей, и все они однажды умирают. Но тебя я раньше не видел. Тогда дракон назвал своё вечное имя, и Ёам, который, конечно, был мудр, понял, кто перед ним. — А я — Ёам, называемый также Кощраном, самый младший брат Владычицы Меи. — Я не знал, что ты тоже дракон, — вежливо заметил бывший речной дракон. — Люди говорили, что ты — слепой старик, глодающий кости… а иные утверждали, что ты дева в белых одеждах с острым… — Я не дракон, — снова перебил Ёам. — Я не старик и не дева. Я — всё и ничего, я — мгновение и вечность. Я — тот, кто приходит утром, я — тот, кто ждёт за последним поворотом, я — то, что таится в каждом из живущих, чтобы пожрать его изнутри. Как младенец внутри матери, как бабочка в куколке, я сплю глубоко, но рано или поздно я открою глаза… Ты, не знающий срока, думаешь, это забавно?! — Нет, я… — промолвил дракон, который, по правде сказать, не многое понял из этой прочувствованной речи. — Я думаю, это печально… — Печально?! — змей взвился в воздух от гнева, и гнилостное его дыхание вновь окутало сына Дануат. Вокруг кружились обрывки ржавых осенних листьев. — Ты не знаешь, что такое настоящая скорбь! Великие Духи могут проклинать, ты знаешь это? и проклятый не избегнет печальной — поистине печальной! — участи, а не того, что ты в силу своего скудоумия разумеешь под печалью! — У меня от твоих криков уже разболелась голова… Может, ты, наконец, выслушаешь меня? — Обещаю, — холодно ответствовал Владыка Перекрёстков, — обещаю тебе, что у тебя будет болеть голова по-настоящему, в сто тысяч раз сильнее, чем сейчас. Не знаю где, не знаю, когда, но я обещаю тебе, а мои обещания обычно сбываются. — Просто сделай меня смертным, — продолжал упорствовать дракон, — это то, зачем я пришёл. Я хочу стать человеком! Забери моё бессмертие, оно мне не нужно. — Ты невозможный дурак, — мгновенно остыл Ёам и свернулся тяжёлыми пыльными кольцами. — А я ненавижу дураков, они быстрее умирают. Но я не могу сделать тебя смертным. Убирайся. И болтливый перламутровый дракон отправился восвояси. *** И так он допёк своей просьбой всех Великих Духов, что слух о нём и его причудах разнёсся повсюду и даже дошёл до людских селений, — возможно, так и появилась эта история. Но никто из тех, кого он допекал, не мог исполнить его просьбу. Даже Цэрэ, чьё прекрасное тело носит в себе признаки и мужского, и женского, не понял его просьбы. Или не поняла. — У тебя слишком мечтательное сердце, — сказала (или сказал?) Цэрэ. — Каждый должен быть тем, кто он есть. Человек — человеком, а дракон — драконом. — Но ведь ты всегда меняешься, — не согласился дракон. — Потому что моя природа двояка. Я всегда — я, и состою из двух половин, и никогда не бываю чем-то другим. Я не могу быть драконом и не могу быть человеком, не могу быть цветком или ручьём. Я могу быть только Цэрэ, воплощением наслаждения. Печально вздохнул перламутровый дракон и вновь отправился восвояси. *** Так брёл он, терзаемый самыми мрачными мыслями, и радость жизни ускользала от него. Не жаждал он Чистой реки, и её давно занял его сосед, Дракон Великой Вершины. Не хотелось ему даже перламутрового озера. Не хотелось ему ни серебряных рыб, ни весёлой компании, ни синего неба. Да, даже летать расхотелось ему, а это у драконов первый признак приближающегося безумия. Слабость и усталость навалились на него, как тучи, бывает, виснут над вершинам гор, и кажется, горы с трудом удерживают такую ношу… Дракон полз по краю высокого обрыва, и чтобы не сойти с ума, стал рассказывать себе сказку про себя самого. Но он не знал, чем закончить рассказ, как вдруг услышал тихий смех на дне своей души. И голос, глубокий и тихий, прекрасный и жуткий, голос, звучащий в самом сердце и удалённый на бесчисленные расстояния, спросил его: «Значит, так велика твоя мечта?» Дракон замер на краю обрыва и подумал, что безумие всё же настигло его. «Как сильно ты хочешь стать человеком? — продолжил прекрасный и жуткий голос, — что готов ты отдать за это?» «Всё, что угодно, — измученно ответил дракон, забыв, что хотел бы не отвечать. — Но каждый, кого я просил, говорил, что я прошу невозможного». «Для меня нет ничего невозможного. Я могу переплести полотно, изменить русло реки, переписать твою историю заново. В конце концов, это всегда интересно». Но кто ты, подумал дракон, — он не спрашивал, просто подумал, но ему ответили. «Я — то, что каждый ищет, но находит, лишь перестав искать. Я была здесь всегда, ты — лишь пылинка на моём лазоревом рукаве. Я придумала тебя так же, как ты сочиняешь свои истории». Трепет обуял дракона, когда он понял, с кем говорит, и этот трепет не шёл ни в какое сравнение с тем, что он испытал в логове Ёама. «Реальность всегда выпукла и плотна, и всегда смертна, — невозмутимо продолжала Владычица Меи, — готов ли ты увидеть свою мечту во плоти?.. " Дракон закрыл глаза, ветер шевелил его шерсть на остром хребте. «Я хочу, — сказал он. — Даже если моё желание обернётся несчастьем, пусть так». «Пути назад не будет». «Пусть так», — повторил дракон. «Ты забудешь дорогу домой». «Пусть». «Перламутровое озеро тоже забудешь. Кто знает, быть может, никогда не найдёшь его!» «Я уже забыл». «Ты никогда не сможешь летать!» «Да я и не хочу уже…» «Ты и не вспомнишь, что был драконом!». «Пусть». «Я скажу тебе откровенно, — помолчав, промолвила Владычица, — ты будешь несчастен. Только не думай, что я этого желаю. Но я уже вижу твою жизнь, такую короткую и тугую, подобно струне. В слабом теле ты будешь коротать беспамятные дни, ты — серебряная нитка в моём шитье, я вижу, ты оставишь по себе долгую память… но не узнаешь об этом до самой смерти. Твой закат будет полон горечи, а счастье — коротким и смутным, как память о солнце в пасмурный день.» «Я не верю Тебе, — прошептал дракон. — Но даже если так… Я готов». Самый прекрасный голос на свете помедлил одно мгновение, и тишина без него казалась пустой — готовой для новых миров. «Тогда прыгай, — наконец услышал Дракон. — Ты так удачно стоишь!» Говоря это, Она позвала его истинным вечным именем. Дракон посмотрел вниз, туда, где море лизало подножье скалы, на которой они говорили. — Смешно… Я бессмертен. Я просто… «Чтобы родиться, нужно умереть, чтобы умереть — родиться», — Её голос был терпелив, как голос матери, говорящей с не очень умным ребёнком. Дракон закрыл глаза и распахнул крылья, и ветер подхватил его. Привычно парил он в воздушных потоках с неосознанным, врождённым и непобедимым изяществом. «Видишь? — горько усмехнулся дракон, облетая каменный выступ скалы, — это инстинкт. Я не могу умереть…» Владычица молчала. Дракон парил над шепчущей синевой, уже видел, как рождаются в ней тени новых сказок, одному ему ведомым чутьём угадывал, какие из них сбудутся… Тоска охватила его внезапно, будто накрыла мокрым тёмным полотном, и виски пронзило незримой иглой: как предчувствие грядущей боли, которой будет много, много, много… Владычица Меи взяла его имя и разъяла на знаки и звуки и рассыпала щедрой рукой. Падая в бесконечную синеву, дракон видел, как распадается явь, — для него одного. И ещё он увидел странное, то, что не смог понять и запомнить. А потом он увидел Лицо, Её Лицо. *** День тонул в облаках и скалы чернели. Волны взбивали белое погребальное кружево, катились к закату и всё никак не могли лизнуть алый краешек солнца. И деревья отвечали морю, и в низинах тихо тревожились тонкие травы, предчувствуя бурю. Драконов мало, и они вечны. И когда одного из них вдруг не стало, — вопреки всему, что они знали о себе, — они закричали от ужаса: впервые незнаемое коснулось их своей неумолимой рукой. И они прокляли бывшего собрата за то, что он познакомил их с этим чувством. «Даже если когда и вернётся — ни за что не простим его!» Владычица Меи усмехнулась и зашила прореху легко, как мы зашиваем маленькую дырочку на платье: нетрудно ведь, если ткань хорошая и нитки прочны. Зашивала она своими волосами, а знаки и звуки вечного драконьего имени держала во рту, будто жемчуг. Когда штопаешь явь, нужно быть очень внимательным: перво-наперво, чтобы шов не слишком бросался в глаза, во всяком случае, не каждому дураку. Потом, нужно выбрать нитки в тон, и узор такой, чтобы как родной, но в целом всё сводится к тому, чтобы не оставить дырок. Пустых пространств, щелей, сквозь которые может проникнуть что угодно. Дракон, возжелавший стать человеком, печален и смешон, но человек, помнящий себя драконом… даже на взгляд Владычицы, это была бы слишком жестокая участь. Владычица шила и пела, и жемчужные звуки драконьего имени нанизывались иначе. Времени для того, кто шьёт — нет, и даже если бы мы спросили Владычицу, вряд ли она смогла бы ответить, когда именно лёг последний стежок, и смолк последний слог. Ведь для неё это всё — сейчас. *** — А что было потом? В стороне от большого города время течёт иначе. В стороне от большого города, даже если это часть его огромного не замолкающего тела, всё будто присыпано временем, его розоватой закатной пылью. Он родился до срока. Она была больна, уже тогда, и видела странное. Дом, большой и тёмный, наполненный книгами, пылью, шорохами, ждал его. По ночам она просыпалась: ей снились странные вещи. Она не знала, что это — его сны. Когда ему было десять, она ушла… — Кто ушёл? а как же Дракон? — А что Дракон? Его желание исполнилось. Он умер и родился опять. — Человеком? — Владычица Меи никогда не лжёт. — Он был счастлив? — Не знаю, родной… Но он записал все свои истории. А может, и не все. Некоторые из них даже стали правдой. Если он действительно хотел этого, тогда, пожалуй, он был счастлив. Конечно, он ничего не помнил больше — ни о том, что был драконом, ни о своей просьбе, забыл синеву, в которую падал — бесконечно — и Лик Владычицы… но что-то всё же быть может, осталось. Как смутная тень, как отболевший шрам, грубый под пальцами. Говорят, он страдал головными болями. — Вот бы прочитать все эти драконьи истории! Я молча сняла с полки книгу и положила её поверх одеяла. В смутном свете ночника человек на обложке, казалось, недоверчиво глядит в сторону, словно кто-то стоит слева от него. Сын мой смотрел на него так же недоверчиво. — Он же умер, да? — Да. — Он прожил долго? до самой старости? Какая надежда в твоём голосе! что тебе этот человек… — Нет. — Ну и какая тут мораль? — хмурым голосом. Я не знала, как объяснить, что было ещё кое-что, слова, которые Владычица Меи наверняка сказала Речному Дракону, и которые он не запомнил, потому что не хотел. — Понимаешь, он стал человеком, потому что уже был им. Но человек, которым он был — на самом деле дракон. Так бывает. Это просто изнанка вышивки. 2017