illusion.

Влад.

Мне нравилось смотреть, как она спит: перекинув одну ногу через одеяло, засунув руку под подушку, но саму голову положив около нее, — ее ненависть к подушкам любых форм и степени жесткости была слишком велика, хотя как аксессуар очень ценила. В комнате всегда было открыто окно, опущены шторы, на прикроватной тумбе стоял стакан воды с кусочком лимона, потому что «чистую» воду пить для нее казалось невозможным. На ней мои вещи смотрелись совершенно иначе: нелепо-большая даже для меня куртка сидела на Веронике как влитая, лишь слегка скрывая идеально очерченные бедра и точенную талию; домашние шорты ей нравилось носить по улице, представляя себя профессиональной спортсменкой (из-за низкого роста ее не брали в секцию по баскетболу, а броски в кольцо она делала максимально четкие, обыгрывая на с ребятами из Melon); футболки надевала перед сном, и они буквально доставали ей до колен, иногда спускаясь чуть ниже, принимая очертания ночнушки. Самое невероятное для меня — смотреть на нее в майках, потому что разрезы для рук были огромными, отчего я вдоволь наслаждался видом ее груди и маленькой татуировки «maybe», которую она сделала себе сама в семнадцать лет, когда только набивала руку под хэндпоук. Она тогда влюбилась в какого-то старшеклассника, с которым не имела практически никакого контакта, но их редкие, но душевные встречи настолько запали ей в душу, что появилась идея с татуировкой. В последнее время мы действительно не ладили. Веронике не доставляло удовольствия приходить в дом Melon и сидеть там с остальными, но уже месяца два точно она бывает там чуть ли не каждый день, зависая в комнате Майота. Сейчас мне кажется дурью, что какое-то время назад у меня возникали мысли о перспективе их отношений, ведь я — далеко не идеальный мужчина, не умею быть романтичным, устраивать свидания и посвящать красивые песни возлюбленной, как это делал Артем до расставания с Дашей. Но иногда то, что мы прокручиваем в голове слишком часто, становится нашим страшным сном, и мне действительно стало казаться, будто от меня скрывают какую-то общую тайну любимая девушка и лучший друг. Поэтому я вспылил. Помню, Ника предлагала посетить курсы по управлению гневом, но я еще больше разозлился, посчитав, что меня считают неуравновешенным. Сказал, чтобы она лучше следила за своим поведением и перестала вешаться на всех моих друзей. То, что я видел, каждый раз приходя в дом, –как они сидели близко, приносили кофе друг другу, имели локальные шутки и вечно заливисто и громко смеялись — сводило меня с ума. Каждый мой сон — гребаная экранизация того, как Вероника уходит от меня и прыгает в объятия Артема. Я просыпался в холодном поту, выходил на балкон и выкуривал по паре-тройке сигарет (хотя бросил курить более трех лет назад), стараясь привести пульс в норму. В каждой их встрече я видел лишь попытку сблизиться друг с другом. Поэтому позвал погулять бывшую лучшую подругу Ники, думая, что так смогу справиться со злостью на самых близких мне людей. В этой жизни, как оказалось, везло мне везло не слишком хорошо, иначе объяснить ее злые шутки не могу. Я даже представлять не хотел, что Артем отправит эти треклятые фотографии Нике, потому что считал его выше всего этого; считал, что он сначала обсудит все со мной, и только после будет делать выводы. Тогда мне в голову пришла мысль, что для Артема это выгодная позиция; что дурацкие кошмары с идеальными отношениями этих двоих начинают реализовываться в жизнь. И даже несмотря на то, что Вероника сейчас сидит у меня на кухне на подоконнике и читает заданную ей в универе «Войну и мир», мысль не выходит из моей головы. — «Я не встречал ещё такой небесной чистоты, преданности, которых я ищу в женщине. Ежели бы я нашел такую женщину, я бы жизнь отдал за неё. А эти!.. И веришь ли мне, ежели я ещё дорожу жизнью, то дорожу только потому, что надеюсь ещё встретить такое небесное существо, которое бы возродило, очистило и возвысило меня», —произносит вслух реплику Долохова Вероника и делает пометку розовым маркером. — Знаешь, а мне все так симпатизируют и Курагин, и Долохов… —мечтательно говорит девушка, свесив ноги и взглянув на меня. Ей нужен был мужчина, похожий на Болконского или графа Пьера, какой смог бы жизнь за нее отдать и защитить от всех невзгод, а не Курагин и Долохов, которые по характеру схожи со мной. И она это прекрасно понимала, поэтому и сказала эти глупые, но отчасти правдивые слова. — Хватит грустить, Влад! — слезает с подоконника, обходит кухонной стол и легко садиться мне на колено, обхватывая шею одной рукой. — Может, тебе нужно не со мной тут скучать, а поехать к ребятам? Артем написал, что… Слушать ее дальше отпало желание. Ее вечно сладкий голос резко превратился во что-то отвратительно-скрипящее, стоило только произнести это имя. Мне казалось невероятным, что после всего, через что мы с ней прошли за эти два дня, она так спокойно упоминает его в разговоре. Ее изрезанные вдоль и поперек руки одним своим видом будто кричали что есть силы о том, какой я ублюдок, раз все это вновь допустил после столь продолжительной ремиссии. Ее мешки под глазами говорили о множестве бессонных ночей, когда я сам зависал в Melon, таскался по концертам или просто плевал в потолок у себя на квартире, не находя силы поехать к Нике и поддержать. Ее иссохшие и потрескавшиеся губы намекали на вновь пришедшее пищевое расстройство, а чуть жирные корни волос — на нежелание даже принять душ. — Ты слушаешь меня, Влад? — щелкает перед лицом пальцами, улыбается, и я вижу эту родную улыбку. «Улыбаясь более неестественно и одушевленно, чем обыкновенно»¹, Ника аккуратно провела своими тоненькими, изящными пальцами по линии моего подбородку, слегка щекотя, встала и, одной рукой сняв футболку из мерча Гришы, предстала предо мной полностью обнажённой. Она плавно повернулась спиной, свела лопатки и двинулась в сторону ванной. На секунду я словил триггер, но меня тут же отпустила, как только увидел этот нежно-дерзкий взгляд ее зелёных глаз. Она уже распустила свои короткие волосы, оставив резинку лежать где-то на поверхности паркета, и ступила за порог комнаты. Не теряя времени, я быстро прошел за ней, находу растегивая джинсы. Ремень туго сидел на бедрах и совершенно не хотел поддаваться манипуляциям, но, как только я пересёк расстояние от кухни до ванной, меня настигла паника. Войдя следом за Вероникой, я заметил ее лежащую в ванне. Ее тело полностью обволакивала чуть мутная вода, а левая рука свисала. Проведенные наотмашь линии, что так ей не шли, ярко выделялись на фоне светлой планировки комнаты; бордовые капли каскадом стекали на пол к одиноко лежащему лезвию. Мне хотелось кричать. Я словно попал в адскую петлю, и меня снова и снова проносит вихрем вокруг холодного фарфорового тела любимой девушки. — Влад, прошло уже столько дней, а ты все ещё не можешь меня отпустить, — тихо шепчет Вероника, не открывая глаз, — Влад, меня уже нет. Ты не успел.