Его крик, такой тихий, такой незначительный

— Ну и зачем нам эти звезды, зачем эти маленькие и огромные светила? Я здесь умираю, а ты мне про звезды, дурак. Я кричать хочу и звезды твои меня не услышат, — он сделал паузу, наполняясь отчаянием, вот-вот которое должно было выйти за края. — Никогда. — В космосе никогда ничего не пропадает, друг мой, — сказал я ему. — Не пропал и наш первый человеческий первопроходец, запущенный в дичайшую черную неизвестность, которая одновременно благосклонна и жестока ко всем без исключения. Спутник-1 истошно завопил, словно новорожденный ребенок, всеобъемлюще заявляя о нашем существовании на всю открытую и неисследованную Вселенную, пытаясь докричаться за горизонт событий. Его крик, такой тихий, такой незначительный, до сих пор разносится невероятными радиоволнами на миллионы и миллионы километров, вдаль и ширь, бороздя космический океан и рассекая его волны пополам. В слепой надежде, к далеким звездам, мы послали нашу лучшую музыку и фотографии нашей прекрасной, умирающей от дыма и смога планеты. Каждую секунду мы отправляем им длинные радиограммы всех наших пустых разговоров. Где-то за Плутоном только что пронеслась речь Гитлера, Сталина и Черчилля, речь тысячи радиостанций. Все слова искаженны, расформированы и уничтожены юпитерианским магнитным штормом на лоскуты. Каждый атом, преобразованный нами в звук, слова, словосочетания и длинные предложения впитывает огромная, мрачнеющая черная дыра. Но звезды, сами себе непонятные, изо всех излучающие свет во все стороны — даже они не в силах развеять на ветру всю темноту твоего сердца. Будь уверен, товарищ, будь уверен — взрываясь, твоя матерь-звезда точно знала, что ты будешь её слышать наяву и во сне. Но ты кричишь, взывая к тому, чего уже нет. Каждая твоя микроскопическая частица есть частица звезд, которым ты не веришь, которые ты отрицаешь. Они зажглись ради твоего голоса, ради твоих голубых глаз. Конечно, звезды тебя не услышат и ты не услышишь их. Потому что они внутри тебя.