V

Становилось холодно. Обняв себя за укутанные шерстяной тканью плечи, Равель отошла от Блока — ушла в тень, стараясь не смотреть ему в глаза. И когда генерал утешающим голосом произнес: «Ну, и что же… Мы всё-таки живые люди», она спрятала лицо в ладони. Под сапогами Полководца скрипели половицы. Застывший в трауре дом казался ему знакомым, словно Александр уже был здесь когда-то. В расположении вещей повсюду угадывалась женская рука. И странный алтарь на стене захватил его внимание. Генерал вглядывался в написанный крупными мазками портрет, перед его глазами вставали помеченные красными штрихами участки на карте и проклятый, окровавленный плацдарм. «Равель же был героем прошлой войны», — вспомнил Блок. Закон, выкованный на старых инквизиторских орденах и прописанный чернильными крысами, говорил: оступившиеся на той враждебной земле командиры — предатели, абсолютные преступники. Давно усвоив особенность этой роли, Александр знал, как обходиться малыми жертвами. Убедив себя, что сопротивление только поспособствует бесперебойной работе смерти, он смирился, осознав: другого порядка не будет. И когда через три недели после окончания битвы генерал получил протокол трибунала, то подписал приговор без раздумий. Следуя новому типу дисциплины — ещё более бескомпромиссной и слепой —, Блок не знал тогда, что наброски его старого проекта реформ, рассчитанных на либерализацию армии в мирное время, вызвали недовольство Властей. Не представлял, насколько увеличилась тень над ним; уехав в штаб фронта, Александр не видел расстрела офицеров, среди которых был капитан Равель. Новейшие доктрины, ужесточение наказаний, тяжелые последствия прошлых ошибок, задачи третьего года войны — всё это не оставляло места для сожалений. Быть может, это была форма предельной усталости. Генерал плохо понимал, как обращаться к девушке сейчас, после всего, но почему-то ни её наивность, ни крамольная благосклонность больше не удивляли его. Возможно, Лара была готова в любой момент уйти сама или выставить его из дома. Блок нарушил несколько предписаний — пришёл, ведомый стыдом, любопытством и… раздражающим его влечением. Он явился, будто вор или чёрная тень из историй, что предостерегают молодых женщин открывать двери своих домов незнакомцам — это почти что вызывало смех, лишая связи с реальностью, рвавшейся за пределами этих кирпичных стен на части, как гнилая ткань. Александр подумал, что отношения с дочерью того человека — невозможные, быстрые, тягостные, такие неуместные здесь — не могли остаться без последствий для них обоих. Он хотел, чтобы она уехала. Пытаясь поймать её ускользающий взгляд, Блок начал приводить ей один очевидный аргумент за другим, задавал неудобные вопросы. Лара продолжала отказываться, неуверенно отвечала, что несет свою малую ответственность за этот город, и что генерал, никогда не живший здесь по-настоящему, не может этого понять. — Вспоминала ли ты об этом, когда шла ко мне с револьвером? — холодно спросил её он, понизив голос, и подумал: «Какой прок в этой упрямой жертвенности, когда она никого на самом деле не спасает и не спасёт?» Эти слова повлияли на неё. Равель тяжело замолчала, замерла — и вздрогнула, когда Блок попытался без всякого умысла положить руку на её плечо. — Вам лучше уйти, — сказала она. Александр знал себя. Он был готов почти ко всему — к поражению, к позору, к смерти, но не был готов к этой опасливой благодарности в её широко распахнутых глазах. Генерал был заражен недоумением и порывистым отчаянием заложников пропадающего города. Помедлив, он перед самым выходом сохранил в памяти её силуэт и вышел на тёмную, бушующую улицу.

***

Блок видел в своих снах кости фантастических тварей, лежащих в чернеющих ямах. На костях — могильный мусор, шерсть и гниющая требуха. В самой глубине бордовые корни рассекали земляные слои. Оттуда звучал трубный голос и младенческий смех, который генерал путал с женским плачем. Морок разыгрывался на подмостках столичного театра. Декорации изображали жизнь древней свирепой страны: под низким небом белели переполненные людьми соборы, нагревались серые камни мостовых, трясли гривами лохматые лошади. Александр наблюдал за сценой своего же ареста — он физически чувствовал густой дым площадных костров, тяжесть своих одежд, тугую веревку на запястьях. У него было другое имя, но похожая судьба. Просыпаясь, Пепел не мог уловить связь, логику этих видений. Горький вкус на языке ослабевал после выпитого стакана горячего воды, не пропадая полностью. Выслушивая подчиненных, он ощущал сгущавшуюся в залах Управы марь, грязную духоту, и думал, что здравый смысл покидает его. Этот город огрызался, показывая свою надорванную волю: в нём оставалась жизнь и мятежная злоба; город ещё не изжил своих блаженных, видевших во всеобщем конце правду миропорядка; город напоминал затравленное животное. Правительственные инструкции вязли в нём, точно в тине — оборачивались бессмыслицей, бесполезными тратами сил. Офицеры говорили о паническом, необъяснимом страхе, овладевавшем солдатами на границе поселения, — там, где кончался сам город и начиналась степь. Военные укреплялись в вере в то, что связки из веток, выцветших тряпок и костей — это нечто большее, чем просто следы детских игр. И будто бы что-то здесь творилось со временем. Они ничего не успевали. Над морем людского горя возвышалась мерцающая башня детей. Она вызывала трепет у одних, страх и отвращение — у других. Рукотворный Левиафан, не принадлежащий людям. Бакалавр Данковский, делившийся с генералом своими соображениями, дававший рекомендации и порою ошарашивавший знаниями о неочевидных сторонах эпидемии, говорил о Многограннике сосредоточенно спокойно. Но и под этой бронёй умного чиновника, столичного интеллектуала и ученого ощущалась растерянность. Блок с трудом смог понять бакалавра, когда Даниил вдруг сказал ему, что само существование Многогранника подтверждает реальность законов, не воспроизводящих эту проклятую обреченность. В ответ полководец рассеянно произнёс: «Наша драгоценная Инквизиция не стерпит такого. Они и степному духу навяжут своё поклонение только им понятной необходимости». Инквизиция. В Соборе расположилась Лилич. Долгое время она была для него абсолютным злом. Инквизитор имела в своих руках сеть наблюдателей, опытных филеров, доносчиков. Армия была истерзана особыми мерами всесильного ведомства. И если Орфа уважали старые офицеры, то Лилич, инквизитора прямого действия нового поколения, проклинали грязным солдатским языком, желая ей виселицы. Эмиссары были выдрессированы работать на опережение событий. Но Блок догадывался, что ученица Орфа была в отчаянии. Чужое поражение не вызывало даже какое-то подобия удовлетворения. В этом краю не было победителей. Здесь их власть теряла свой смысл, с каждым днём — или даже часом — становясь пародией на саму себя. Представитель Армии и посланник Инквизиции обменивались короткими сообщениями и не доверяли друг другу. Генерал был уверен, что Аглая погибнет здесь.

***

«Да, конечно. Отправляйтесь», — произнёс Александр по телефону. На оцепленном вокзале загудел и со скрежетом сдвинулся с места спасительный поезд. Несколько позже Блок, просмотрев список отбывших из города, понял, что один человек не пришёл на станцию. У генерала была слабая надежда, что отъезд дочери Равеля исправит хоть что-то в его искореженной биографии, но она не пришла. Задумавшись, Александр отложил бумагу. Сидя за столом, незаметно для себя, всего на несколько минут он провалился в полусон. Неровные шаги, шелест одежд, резкий запах хлорной извести — кто-то коснулся его шеи. Блок поднял голову и увидел стоящего рядом с ним человека в одеянии птицы смерти с горящими глазами. Незащищенная тканью женская белая рука держалась за край накидки, увешанной костями. «У смерти, должно быть, холодные, тонкие ладони, как у равнодушной ко всему женщины…» Блок очнулся от шума в холле — очередное столкновение с местными чиновниками. Он вызвал адъютанта. Сделав несколько пометок и подписав страшный по своему содержанию документ, генерал тяжело взглянул на Яксена. Тот ответил едва заметным кивком. Всё было готово.

***

Выстрелы заставили могильщиков приостановить работу. Короткая предупредительная пулеметная очередь никого не убила. Группа армейских мятежников, совершив свою последнюю попытку прорваться к вокзалу, не преуспела в этом — бойцов разоружили. Потерянные, злые, они не знали, что их избитого лидера уже приволокли к генеральскому вагону. Их бунт разваливался на ходу, оставляя после себя мародёрство и новые расстрелы. На севере города для зачинщиков готовили полевые суды. У капитана Лонгина был затравленный взгляд, ожидающий расправы. В прошлом он был карьеристом; война сделала его фанатиком, а Песочная Язва — предателем. Ирония была в том, что именно ему генерал Пепел приказал заняться «идеологической работой»: втолковывать в одуревшие головы, что шансов вырваться из кольца и добраться до станции ближайшего города практически нет. Здесь не было спасительных лесов. Не было поселений, в которых бы приняли дезертиров из чумного города. «Вас застрелят на границе, убьют жители ближайших деревень, отловит военная полиция. Если вам повезёт, вы пропадёте в степи, если нет, — сгниёте на каторге». На другом конце Империи у Лонгина остались пожилые родители — они ждали письма от своего одаренного сына и верили в его счастливую судьбу. А молодой капитан, за эти несколько дней постаревший лет на десять, сверкая глазами и захлебываясь кровавой пеной, не смог ясно произнести слова ненависти. — Подставил своих же людей, Алексей, — произнёс Александр беззлобно и подумал: «Какой необдуманный, уродливый и истеричный бунт». Мятеж сброда из гарнизонов никого не удивлял, его можно и нужно было ожидать. Но Лонгин и другие офицеры, с которыми Блок воевал плечом к плечу... Генерал Пепел не узнавал их лиц. Как могло случиться, что разумный майор Карачевский встал во главе шайки, которая даже не смогла добраться до обозначенного пункта, прельстившись безумной наживой в заколоченных кварталах? — Какой же смысл? — спросил Блок, когда арестованный в результате карательного рейда Карачевский был доставлен в его ставку. Майор с красными водянистыми глазами оскалился и повел затёкшим плечом: «Всё одно, командир. Всё одно». Генерал переживал едва скрываемое бешенство из-за того, что сейчас ему приходилось тратить драгоценное время и силы на подавление мятежа. Полководец продолжал раздавать распоряжения, сверяясь с обновлённой картой города, на которой были обозначены «живые» дома, армейские блокпосты, маршруты патрулей, новые границы зачумлённых районов… и в какой-то момент что-то сломалось в нём. Приют был помечен как мертвый дом.