VII

“Они возвели мемориал на главной площади. Не буду скрывать, он поразил меня. В нём отсутствует привычная фальшь. В этих гранитных фигурах совершенно точно изображены наше зло и наша скорбь. Карминский смог найти одного несчастного скульптора с изуродованным лицом, потерявшим всё на этой войне…” Весь короткий нелюдимый день Равель думала фразами из недавно полученного письма, ставшего лезвием, которым она легкомысленно позволила ранить себя вновь. Боль была слабая — ощутимая, хорошо знакомая. Сидя за отцовским столом, положив голову на руки, она пребывала в полудрёме. Обледеневшая степь покрывалась снегом. Наступившая зима, которую связывали с образом злой Суок, была, как и прежде, испытанием прочности человеческих связей. В городе недолго оплакивали мёртвых: для крепко сбитого рабочего поселения пребывать в трауре значило преступно тратить время на праздную скорбь, не способную никого накормить. Меланхолия была чужда людям с высушенными от тяжёлого труда телами. За окном ярко горел газовый свет, освещая побелевшие тропы у её дома. Горе Лары ослабело. Поблёк несуразный женский кошмар — он рассеялся, сделавшись данностью. Равель спокойно принимала то, что налаженную, лишённую тревог жизнь её теперь раскалывали письма, приходящие из большого северного города. В них были искусно подобранные слова, редкая тишина, попытки утешения, скромность и удивляющая нерешительность. Первый конверт, попавший в руки Лары, вызвал похожие на пропадающую грозу мысли: “Жив. Не арестован”. Она ясно представляла женщин, способных оборвать заведомо проигрышную связь. Юлия бы точно смогла отказаться от приносящего раздор сценария. Равель давно не говорила с ней. У Люричевой была своя жизнь. Была Ева. Родной город, сбрасывая кожу неестественных и диких привычек, действительно менялся. Но Лару не покидало ощущение, что он оставлял её в стороне. Начиная с октября она не могла вообразить ничего более пустого, нежели то, чем было для неё обновленное поселение на нечистой реке. Блок точно оставил на ней какое-то клеймо, непонятный след, от которого она не могла избавиться. Пепел был заперт в Военном Совете: последние два месяца из него выжимали “теорию быстрой войны” — не пускали на фронт. Лара немного знала об этом. Ум её отказывался всматриваться в стихии, на которые она была не в силах повлиять. “Моих душевных сил не хватает на понимание подобных вещей, — писала Равель Блоку. — Я ощущаю себя ребенком, пережидающим ураган в шалаше, созданном из подушек и одеял”. Александр утверждал, что она не должна испытывать за это стыд, и лаконично, но, по всей видимости, честно отвечал на её вопросы. В его словах не было ничего телесного, но они, как дурманящий дым, терзали её воображение. Лара не замечала ни фронтового льда, ни холода, ни ожесточения в письмах генерала, даже если они там были. Его ответы целились и попадали в корень давней тревоги - вросшие когда-то давно в ум Лары образы необратимой катастрофы. Война была окончена. Всесильные фигуры посеяли ветер над тёмным морем, равнодушно укрывшись от бури в нерушимой крепости. Она часто не понимала природу этой переписки. Они не играли в любовников, а были как сводные брат и сестра, случайно узнавшие друг друга. Блок, пользуясь своим новым статусом, достал награды и письма капитана Равеля. Абсурдным образом генерал советовал не верить никому. Хотя сам он верил ей, продолжая писать странные письма, часто напоминающие записи из дневника, но — тщательно отобранные, лишённые опасных мыслей. Александр писал ей: “Столица враждебна человеку живому — она признает лишь людей-функций. Ты убедишься в этом сама. Этот город создан для схем, экспериментальных решений, для чиновников и их аппаратов, ведомств и министерств. И нигде так не ощущается присутствие мертвых, продолжающих свой спор с живыми. Многие свыклись с подобным положением и не представляют себе иную жизнь. Камня здесь больше, чем воздуха. Сейчас у меня достаточно сил уберечь нас обоих от излишнего внимания, но так будет не всегда”. Шла трещинами маска героини, которая когда-то упрямо стремилась поступать во всём правильно. Но понимая, чем грозит ей поездка в Столицу, Равель жалела, что была живым человеком, а не куклой, игравшей роль ужасной дочери. Она, взрослая и разуверившаяся во многом, понимала, что если приедет в Столицу, то грубая природа влечения решит всё за неё. Поздно вечером, когда пара неуёмных птенцов, уже не первый раз ночевавших в Приюте, поднялась наверх, она приготовилась сообщить Артемию странную новость. Бурах, погруженный в свои мысли, доедал ужин, ломая хлеб и скребя ложкой по дну тарелки. Лара поставила на стол большую чашку, наполненную подогретым молоком, и проговорила как бы невзначай: — Я официально заключила договор с Каинами. Приют станет школой. И ещё я, возможно, уеду в Столицу. Артемий медленно поднял на неё уставший взгляд. — Первое, допустим, не удивляет. Ты давно говорила об этом. Но зачем уезжать? Для чего? Она извиняюще пожала плечами. — Решить одну проблему… и забрать вещи отца. Медведь нахмурился, переставив ноги, сделал большой глоток молока. — Что за проблема? Обязательно нужно ехать? Это вообще законно — просто забрать их? — Да, законно, — сказала она, сев напротив Артемия, и подперла голову рукой. — Ты не собираешься рассказать о своей проблеме? — Нет. Не сейчас. — Ты ведь вернёшься? — Да, конечно. Она солгала на удивление легко. Артемий, подозревая что-то, угрюмо помолчал, потом отодвинул от себя тарелку и мрачно предложил: - Давай отложим до завтра этот разговор, хорошо? Голова сейчас работает плохо. Лара кивнула снисходительно: она знала, что завтра на его лбу будет проходить всё та же глубокая морщина - он будет отговаривать, возмущаться, но в итоге, разозлившись на себя, согласится с её доводами и уступит. Равель будет стоять на своём и победит. Такое уже случалось в прошлом. Время замедлилось, застыло в её доме. Бурах не был способен повлиять на спонтанно принятое решение: билет в одну сторону лежал в верхнем ящике отцовского стола. Поезд должен прибыть через несколько дней. Перед глазами Лары маячил огонь, неизвестно как возникший в заснувшем до весны мире.

***

Стояла беззвёздная ночь. Генерал молчал всю дорогу. И Лара не беспокоила его. Оказавшись в своей квартире, он закурил по старой привычке, но, скользнув взглядом по девушке, сразу потушил сигарету в хрустальной пепельнице. Повсюду в комнатах слышались запахи горького иностранного табака и мужского одеколона. “В это время года мало солнца. Это так нам подходит”, — с мрачным спокойствием подумала она. Утром Александр, увешанный орденами, в парадной форме, буднично сказал, что готов развалиться перед ней на части, если она этого захочет. Он говорил непривычно, диковинно. Быть неустойчивой и расколотой — её прерогатива. Тогда Равель не нашла что ответить. И только вечером она без какого-либо жеманства призналась, что не хочет возвращаться в гостиницу и оставаться там одна. Блок, выйдя из оцепенения, подошёл к Ларе. Она знала, что его продолжало тревожить что-то неподвластное ей, далёкое, медленно крадущее их жизни. Обняв с грубоватой робостью, он выдохнул в её волосы какое-то слово, которое она не разобрала. Выдохнул так, точно в его груди что-то застряло. Она, привыкшая считать себя храброй, схватилась за портупею, а потом - за его шею, как утопающая. Тупой страх дал о себе знать, когда генерал вовлек её в долгий, изматывающий поцелуй. Александр вёл себя не так, как Приюте: он был уверен, что Лара останется с ним, даже если Столица пропадёт по неизвестной причине. Раздеваясь, Блок смотрел на неё опустошённым взглядом. Награды на его кителе позвякивали тщеславием. Её почти лихорадило. Тяжёлая юбка, соскользнув с бедёр, свалилась на пол. Лара была безоружной, полностью зависимой от него в этом промёрзшем городе. Но оба они знали, что она обладала страшной властью над ним, “легендой”, военным гением, отвратительным героем. Равель солгала, если бы сказала, что не воображала свои ночи с ним. У Александра — завораживающе красивая линия плеч, шрамы на теле и рано огрубевшие руки, превращавшие её в тряпичную куклу. Ему, как и многим мужчинам, нравились её волосы. Генерал касался чёрных прядей с необъяснимой бережностью. Распущенные, они доходили до пояса. Лара позволила себе изучить его тело и, проводя руками по вздымающейся груди, ощутила себя затянутой в тёмный вязкий водоворот. Блок внимательно, точно что-то угадывая, следил за ней. — Не молчи о том, чего ты хочешь, — проговорил он, разминая шею. Она извиняюще пожала плечами: существовали желания, не поддающиеся словам. Генерал сказал правду: он мог разрушить себя ради неё, но Равель рядом с ним, освобождённая от корсета, была готова отдать почти всё, что у неё было. Его ласки были осторожными. Она, различая лицо Александра, с едва заметной улыбкой на покрасневших губах сама направляла его. Прозвучали странные обещания. Он, навалившись, вошёл в неё, с силой сжимая её бедра. Кровь собираясь в глубине, расходилась внутри неё взрывами — шумела в голове, ни для чего не оставляя места. Этому мученику предсказуемо было нужно не так уж и много. Равель прогоняла путанные мысли о том, что она была бы не против пережить какую-либо боль, принимала глубокие толчки, прикосновения, поцелуи - прерывистые, мокрые. Страх перед близостью резко и болезненно сменился страхом перед расставанием. За несколько минут все объяснения зависимости неожиданно стали обманом, глупостью. Она извивалась под ним, прижимаясь до боли, подавалась навстречу, не узнавая собственного голоса. За стеной резко зазвонил телефон. Внешний мир нелепо продолжал существовать. Равель вздрогнула и, вцепившись в плечи генерала до красных следов, зло повернула голову в сторону двери. Раздражающий звон длился преступно долго, свербил голову. Блок не реагировал на него, касаясь губами её ключиц и груди. — Почему они звонят так поздно? Зачем ты им нужен? — тревожным шёпотом спросила она. — Не обращай внимания. Забудь о них, — ответил он, зло нахмурившись, часто дыша. Александр, закинув её ногу себе на плечо, стал двигаться быстрее, беспокойнее. От его тошной предупредительности не осталось ничего. Где-то под рёбрами Лары неожиданно обосновалось одно желание — отчаянное, страшное и алчное. Она, схватив его запястье, положила ладонь на свою шею и, готовая разрыдаться, попросила: “Саша, пожалуйста”. Его влажные глаза расширились от недоумения, но затем он кивнул, и его обветренные пальцы сжали шею Лары за несколько мгновений до её оргазма. Когда Лара приехала в этот огромный город, ей приснилось, что она стояла на берегу широкой реки и сжимала в своих замёрзших ладонях мелкие острые камни. Такое бегство сочетало в себе фатализм и особенный тип веры, который возникает только у отчаявшихся. На вокзале Блок лично встретил её. Невидимая граница отделяла его от других людей. Высокая фигура в шинели имела сходство со старинным памятником, который Равель в детстве видела на отцовском дагерротипе. Рассыпая пепел от папиросы себе под ноги, Блок вглядывался в толпу. Глаза его были скрыты тенью козырька фуражки. Тёмные стены здания вокзала отражали белизну выпавшего снега. Столбы пара, поднимаясь, растворялись в небе. Александр, стоя нестерпимо близко и касаясь её локтя рукой в чёрной кожаной перчатке, пообещал, что не будет ни на чём настаивать. Самой молодой генерал армии постарел — седина на его висках стала отчетливее. — Как тебя отпустили? — спросил он неожиданно. Лара, поправив волосы, ответила не сразу: — Никто из моих друзей не знает, к кому я поехала, так что я сама себя отпустила. — Отчаянно, — произнёс горестно и ласково. Блок был рад видеть её: всё в его поведении говорило об этом. Он безупречно знал природу дистанции. Александр дал ей свободу - Равель не знала, что с этой свободой делать. Она долго сопоставляла его облик с тем образом, который сложился в её голове. Блок вовсе не был героем, стыдящимся своих подвигов. Он оказался рано постаревшим зверем — похожим на многих. Но от одного его внимательного взгляда у Лары начинало заходиться сердце. Ей было некуда отступать. Застывшими во времени аллеями, большими домами, фонарями, лавками и магазинами, широкими дорогами, мостами и бульварами проступал город. Его жители - часть величественных декораций. Равель застала последствия ледяного дождя. Ветви деревьев, точно закованные в стекло, при малейшем порыве ветра звенели и, покачиваясь, угрожающе клонились к земле. Здания превратились в айсберги. Столица - лаборатория мрачного колдуна, влюблённого в мрамор и грубые линии. Лара, стараясь найти со Столицей общий язык, ощущала себя канатоходцем, который сбрасывал с себя невыносимый груз, чтобы выжить. Александр показал ей зимний сад, который она сразу же полюбила, найдя в нём остров жизни в царстве холода и аскетизма. Там произошла странная встреча со строгого вида человеком в военной форме без опознавательных знаков. Он не представился — лишь пожал генералу руку и обменялся с ним короткими фразами. Уходя, мужчина благосклонно улыбнулся Ларе. — Кто это? — спросила она, когда незнакомец ушёл. — Карминский. Равель побледнела. — Удивительно, он не похож на психопата. У него умное лицо. Это плохо, что он застал нас здесь? — Он не психопат. И он действительно умён, но молва права, когда приписывает Карминскому жестокость. Хотя… кто из нас не жесток? — ответил Блок, задумчиво оглядывая стеклянный потолок оранжереи. — Подчинённые его всё равно в курсе всего, так что сама встреча ни на что не влияет. Но он дал знать, что моя личная жизнь им не интересна. Ей захотелось потрогать прозрачную тёплую воду в изящном фонтане. Склонившись над ней, Лара воскликнула: — Тут на дне - рыба! В прошлый раз я её не заметила. И не одна — целое семейство! — Удивительное дело, — отозвался генерал насмешливо. — Прости, я прервала тебя… Запах зелени сбил с толку, заколдовал, нарушил восприятие подлинного времени года. Равель коснулась воды, присев на край чаши фонтана. Александр, наблюдая за ней, приблизился и проговорил: — Я говорил об этом много раз… и скажу ещё раз. Ты ведь понимаешь, с человеком какой системы ты себя связываешь? Она не поднимала головы. Лара имела права сказать о том, что она пока ни с чем себя не связала. Но это не являлось полной правдой. — Я понимаю это больше, чем кто-либо, — ответила Равель холодно, не оглядываясь. — Если положение резко ухудшится, я попрошу тебя уехать. Это для твоей безопасности. Нельзя забывать о таком варианте. “Отчаянно”. Она сощурилась, почувствовав, как усилился запах его одеколона — приятная пудровая горечь. — Да, ты говорил об этом. Только я сама решу, что мне делать. Блок часто смотрел на неё с недоумением, точно боявшийся испортить что-то, обрушить непростой мир между ними. Александр был с головой погружён в дела Военного Совета и Академии Генштаба, но он находил время для встреч с ней… осторожных и опасных одновременно. Эти отношения напоминали природную аномалию, когда летняя гроза резко меняется на блеклое, но ласковое солнце. Они больше не говорили о войне. Но война следовала, волочилась за генералом по пятам. Лара думала о нём с выжигающей внутренности нежностью: “Всё-таки он злодей”. Она одержима им. У её одержимости вкус металла, злой водки и брусники. Равель пыталась скрыть податливость за упрямством, чудом унаследованным от отца. Блок дал ей понять: всё, что происходило с ними, не игра. Долгий, очевидный в своём значение поцелуй на заднем сиденье генеральского автомобиля — результат разрастающегося напряжения. В салоне было душно. Они на время остались одни: водитель отошёл за забытым в спешке удостоверением. Равель, искренне теряясь в своих желания, попыталась оправдаться, глупо попросила прощения. Незаметно для прибывшего водителя Александр положил руку на её колено. Она, завидуя его строгому спокойствию, не ощутила в этом прикосновение грубости или опасности. Блок отдал ей кожаный портфель, полный неотправленных писем капитана. Отец горел заживо, пытаясь донести старым сослуживцам, участникам прошлой войны, свои неудобные взгляды на армию. Существовали тайные каналы, по которым можно было безопасно отправить эти потемневшие от времени конверты. Но капитан так и не отправил их. Лара переживала глупую ревность, открывая для себя жизнь отца, о которой она ничего не знала. В красных коробках лежали ордена. Рассматривая их в просторном и светлом номере отеля, осторожно проводя пальцами по равнодушному металлу, она испытала ужас. Равель читала письма всю ночь, а днём сказала Блоку, смотря на него покрасневшими глазами: “Мне кажется, ты один можешь понять всё, что там написано”. — Возможно, — ответил ей Александр. — Но сейчас я не могу этим заниматься, а ты должна научиться жалеть себя. Он мог быть откровенен с ней до саднящей резкости, словно выливая на неё холодную воду, чтобы заставить проснуться. И пока Лара сдавленно плакала, уткнувшись в его плечо, Блок грел и гладил её ладонь. *** В день открытия мемориала с самого утра гремели старые пушки. Их шум поднимал из глубин памяти страх перед ясным небом. В этом дне таилось скрытое разорение. Оно было повсюду — в машине, которая довезла Лару до площади, в матовом свете, в незнакомых людях, в стремящейся ввысь груде гранита. Под её светлым пальто скрывалось траурное платье и почти не спавшее за последние сутки тело. За рулём был Яксен. Он сделал вид, что не узнал её. Но Равель успела заметить ухмылку в уголке его рта. Вероятно, для адъютанта её история была довольно пошлой. “Может, она такая и есть”, — решила она без каких-либо чувств, пытаясь рассмотреть дневной город сквозь замёрзшее стекло автомобиля. Яксен довёз Лару до огромной площади, на которой было не так уж и много людей. После официального открытия прошло несколько часов. Она вышла из машины и вгляделась в ландшафт. Белый свет слепил и контрастировал с крепко сцепленными зданиями, окружавшими площадь. Маленькие люди казались незначительными на их фоне. Она недолго пробыла одна: Александр встретил её недалеко от монументальной арки, от размера которой перехватывало дыхание. Мраморные девы на барельефах арки смотрели грозно, но всепрощающе. “Мы не задержимся здесь надолго”, - проговорил Блок уверенно. Он знал правила внешней игры и чувства, бушующие внутри неё. От него веяло холодной отстранённостью, схематичностью. Желание Лары было для него делом, неприятной задачей, которую необходимо было решить. Равель медленно и не совсем уверенно, точно с опаской, взяла его за локоть, и они медленно направились к мемориалу. Военные оставались на площади. Полы офицерских шинелей едва заметно колыхал ветер. Сапоги топтали только что выпавший сухой снег. Приближаясь к цели, Лара крепче хваталась за локоть Александра. У самого мемориала она окончательно поняла, что ступила на непрочный лёд, скрывавший злые столичные воды. Блок был прав во многом, если не во всём. Перед ними находился многоуровневый ансамбль: воины шли в атаку, и скульптор с особой проницательностью сумел запечатлеть на их лицах горе победителей... момент катастрофы, скрытое поражение убийц. Она, вглядевшись в мраморные фигуры, отшатнулась — Александр едва заметно, будто с сожалением, качнул головой. Его покровительство было совершенным. Два раза к ним подходили — генерал сдержанно представлял её. Равель делала всё правильно, была вежливой и терпимой, но, бросая взгляды на своего спутника, она без слов спрашивала у него, не растворялась ли она в воздухе, отвечая пустыми словами на пустые вопросы. — Скажи что-нибудь, — прервала молчание Лара, прижимая к груди шуршащий букет. Глаза Блока казались светлее на разреженном воздухе. Всего на мгновение он оказался в замешательстве: — Я догадывался, что так будет. Не обижайся, но ты слабее, чем тебе кажется. — Как? — невпопад отозвалась она и, нахмурившись, спросила: - Разве не ты говорил, что этот памятник негласно ставят для тех, у кого нет могил? — Говорил. — “Мертвым нужно дать голос…” — Пойдём, — прошептал Александр примирительно, забрав у неё подмороженные цветы и положив их у каменных кавалеристов на мускулистых лошадях. Он обнял Лару за талию и повёл прочь от людей, ближе к аллее. Резкий порыв ветра заставил её прижаться к нему. — Я, конечно, не специалист по человеческой душе, но это тебя никуда не приведёт, - произнёс Блок, когда они остановились. — Я ведь даже не имела возможность попрощаться с ним… — Выслушай меня... — Нет. Не нужно больше никаких слов. Ты всё сказал. У меня нет больше вопросов, - проговорила Лара, не дав ему ответить. — Ты во многом прав. Ты справляешься лучше меня. Я часто терплю поражение на самом старте, а ты побеждаешь, даже когда не хочешь этого… Александр поднял воротник её пальто. — Саша, прошу, не оставляй меня одну здесь. Её последние слова потонули в громе орудий. Загудели моторы, и двинулись с места металлические чудовища: начинался парад.