один

Это было едва ли не единственное, в чем он был уверен в последние годы — единственная константа в его бессмертной жизни, в которой даже Олимп не оказался неизменным, нерушимым. Это не было внезапным откровением, не было истиной, дарованной богами; в этой жизни Мёрфи просто всегда знал: найти других настолько же разных людей, как он и Андреа было невозможно. Он понял это еще в средней школе — в день их знакомства, в ту самую секунду, когда она пробежала взглядом светло-карих глаз по его лицу и приветливо приподняла уголки губ, прежде чем Хизер на весь кафетерий объявила, что это Андреа и теперь она будет обедать с нами. Андреа вытаращила глаза, повернувшись к Хизер, ее щеки покрылись румянцем, и Мёрфи почти видел, чего ей стоило не заозираться по сторонам. Мёрфи-из-средней-школы только усмехнулся, кивнув на свободный стул рядом с собой; (Мёрфи-из-настоящего усмехается тоже, но совсем не весело). Годами они не сходились ни в чем. Андреа закатывала глаза на его шутки, когда хихикала даже Хизер; фыркала, когда он предлагал очередную супергероику на их пятничный вечер кино; морщила нос, когда он предлагал парням прогулять тренировку, и когда перед очередной контрольной он пытался украсть ответы, а не шел со всеми в библиотеку. Андреа с почти по-настоящему искрящими молниями во взгляде подозрительно напоминала Зевса всякий раз, когда он называл ее принцессой — так, что Мёрфи даже задумался, и в итоге упустил момент, когда она к этому привыкла. (Сама Андреа, думается ему, наверняка этот момент упустила тоже — и еще не ясно, от чего злилась больше). Андреа любила лазанью по рецепту семьи отца. Андреа всегда получала высший балл за тесты, — и в ее личном деле не было записей о выпущенных в кабинете биологии лягушках и совершенно случайных взрывах на уроке химии, — и любила сидеть в библиотеке. Андреа бегала по утрам и не пропускала ни одной тренировки по атлетике. Андреа любила Эдриана. Мёрфи знал почти каждую забегаловку в Нью-Йорке и вступил в школьную команду по футболу, чтобы взрослые закрывали глаза на все остальное; Мёрфи любил флиртовать — и в колледже ничего не изменилось. Они не сходились ни в чем — и это было тем, над чем он смеялся, над чем в какой-то момент начала смеяться и она; тем, что он игнорировал — иногда даже успешно. Но Мёрфи снова, — в очередной раз; когда-нибудь это будет стоить ему всего, — упускает момент, когда все меняется. И, он почти клянется на реке Стикс, это будто снова смотреть на полыхающие троны олимпийцев, на выходящие из Тартара полчища чудовищ; будто его дом снова утопает в реках крови. Его единственная постоянная меняется — неуловимо и, в то же время, слишком сильно. Андреа почти не спит, вливает в себя литры кофе и, пытаясь разгадать загадку, запутывается еще сильнее. Она подбирается к тайнам в сердце мира, к их тайнам, так близко, что на это обращают внимание (по западному побережью проходится шторм, на восточном — бушуют грозы; Аида хотя бы держит себя в руках). Мёрфи смеется, понимая, что это не пугает его так, как должно; но его пугает, что Андреа закусывает губу, пряча улыбку в разговоре; его пугает, что Андреа смотрит на него сияющими глазами, когда ловит в кабинете мисс Блэк, что она соглашается помочь найти ответы (Мёрфи-из-средней-школы внутри него держится из последних сил, чтобы не язвить); что она отвечает на поцелуй, обнимает за шею, прижимается ближе — в тусклом свете экрана телефона в шкафу и в раздевалке, и в клубе, и между длинных рядов библиотечных полок, и, о, Стикс, в доме Эдриана. Мёрфи пугает, что Андреа не отталкивает его, что делала годы и годы до этого.