Часть 25. Start fiction

Ник размышлял о записке в одиночестве. Как сказать в одиночестве, когда расстояние по коридору до людей не достигает и шести шагов… Но зато необходимость в покерфейсе, в котором Никита и так никогда не был мастером, на время отпала. От камер можно было загородится собственными волосами — напустить на глаза вихры, не удосужившись расчесать их после долгого лежания на боку. Иной раз даже за эту прическу он получил бы нагоняй или был записан в табель. Ник чувствовал себя одновременно и коварно замышляющим шалость за спинами товарищей, и одновременно пребывал в нервозном состоянии, переваривая содержание очередного этапа из грандиозного плана Титул. То, что ему показана лишь часть айсберга, он мог догадаться и так, не особо напрягая мозги. Хотя на данный момент его беспокоила постановка вопроса завтрашнего «обучения». В записке, найденной под стопкой повседневного шмотья, значилось: «После ужина не умывайся и не чисть зубы. Не делай никаких лишних движений, пока я не приду за тобой. Помни, что тебе все равно, спать или не спать ночью, сидеть со мной в холле или отправиться в синюю комнату. Не переживай: максимум, что тебе светит в ней в таком состоянии — сеанс вязания макраме на твоем бесполезно-рельефном упругом теле. Ужин оставлю на столе, делай по тридцать три пережевывания на каждый кусок.» К отпускаемым издевкам в отношении его «мышечного хлама» Ник уже привык. Что на самом деле беспокоило, что любое ее «не переживай» не сулило ничего хорошего. В итоге все равно ему придётся раздеться и что-то изображать, ну или прикидываться марионеткой на «веревочках», о которых прямо подчеркнуто в записке. Титул явно не намеревается просто так связать его и оставить в жутко неудобном положении, без использования неподвижности его тела в своих извращенных играх явно не обойдется. А при данном конкретном условии, что он не сможет даже увернуться или воспротивиться, это пугало. Даже больше, чем угнетало. Тридцать три пережевывания Ник не отсчитывал. Не из желания бунтовать на пустом месте, а скорее потому, что и так, пока размышлял, ковырялся и двигал челюстью достаточно долго и заторможенно. Титул оставила ему приборы и теплую еду, и увела всех в спальню, дабы он смог немного расслабиться после изображения мятого куска «ваты» на диване. Скорее всего, сейчас она заставила их заниматься помесью йоги с растяжкой. Силовые тренировки иногда позволяли парням по утрам, а вот этот «стрейч» был обязательным для всех два-три раза в неделю вечером. Это она умеет — ставить всех в нелепые позы, прикрываясь тем, что якобы воздух после нагнетателей свежий, и после вытяжки всех мышц должно потянуть в расслабляющий здоровый сон. Если бы это всегда так работало… Все, что на самом деле работет и вертится — это в голове шестеренки. Ну и еще челюсть, разжевывая тушеное мясо с картофелем под тридцать три монотонных проворота вилкой в тарелке. Чуть позже, видимо уложив всех по спальным местам, Титул действительно вышла к Нику. Прикрыв комбинацию для сна таким же халатом нежно-телесного цвета, оттеняющим темные волосы и вопящим об изящной наготе. «Небось не дала Малышу себя одеть», — подумал Ник. — «Интересно, как долго она будет вести себя с ним отстраненно? Пока длится весь фарс, до свадьбы? А потом как ни в чем не бывало полезет к нему обниматься, зная, что он тут же уступит…» Ник тягостно вздохнул. Кажется, Титул приняла это на свой счет: — Кто-то у нас увлекся сидением на скамейке запасных. А как рвался в бой этим утром. Неужто так быстро прошло? Вот как всегда, Титул одним появлением могла превратить спокойный ужин в одиночестве в нечто неуютное и беспокойное. Ник отвернулся в сторону, сжав челюсть ровно как вилку в руке, словно пытаясь ее согнуть. Прикрыл глаза, выровнял дыхание и сдержал порыв не шваркнуть прибором об стол. Повернулся обратно к тарелки и продолжил невозмутимо ковырять опустевшую подливу в поиске мелких утонувших кусочков картошки. Титул оценила действия тихим смешком, затем ввзяла свою еще не досохшую от мытья чашку и наполнила остывшим кипятком. Бросила в нее пакетик для вида — очевидно, что едва ли он заварится от такой температуры, и присела напротив, на место Викки. Ник уж очень «любил» это «напротив», но избежать этого ни тогда, ни тем более сейчас возможности не было никакой. Он быстро стрельнул в ее лицо глазами и снова изобразил «ни на что не реагирующую» фигуру, бессмысленно гоняющего жижу по тарелке. Иной раз он бы получил замечание за свой локоть, лежащий на краю стола, с вывернутой к груди рукой. А сейчас мог позволить себе даже такое. Хотя особого восторга от этого маленького нюанса Нику испытать не пришлось. — Я перетерла с Верхами на счет завтра, — тихо произнесла Титул, вращая свою чашку вокруг своей оси. — Разумеется, они поддержали идею повить из тебя веревки, пока ты такой безвольный. Внезапно Титул привстала и схватила Ника за волосы на затылке. Его склоненная над столом голова позволяла сделать это мгновенно, жестко, но не слишком болезненно. Титул потянула его на на себя и произнесла в самое ухо: — Это немного снизит их градус недовольства, что они никак не могут подписать с тобой контракт. В твоем состоянии это не может считаться добровольным актом, так что им придется довольствоваться тем, как мы представим эту игру. Не подведи. Она отпустила Ника, чуть не выронившего вилку из рук. Тот принялся тереть тронутое место под волосами, усмиряя сбившееся дыхание. На этот раз ему удавалось сдержаться, но надолго ли хватит его терпения, не знал даже он сам. Но Ник понимал, что все это делается, чтобы не вызвать подозрений и смешать все карты Верхам в предстоящем более сложном деле. Что это репетиция отработки их плана. Он ведь сам согласился стать подопытным на более щадящих условиях, чем могло бы быть, не будь он таким эмоциональным накануне. Все вроде как складывалось в их пользу. Но почему-то внутри росло чувство, что в любой момент все старания Титул лопнут как мыльный пузырь и их представление лишь оттягивает неизбежный провал. *** На следующий день, Титул Кое-как мне удалось убедить ребят, что Ник возвращается в себя. Его беспокойный сон со стонами — хороший признак, ведь такое уже происходило, случалось не один раз. Метания во сне — это личный способ принятия действительности. Но меня беспокоит то, что после рваного сна он снова станет натянутым, как струна, и может нелепо сорваться во время простого обездвиживания. Ник всегда на стреме, по делу и без. Это забавно. Но он слишком перенервничал за ребят. Видимо, нечасто ему приходилось брать ответственность за других, иначе избежал бы паники на пустом месте. Хоть это был еще не нервный срыв, но к нему мы подобрались слишком близко. Ник излишне восприимчив, притом ко всему, что только возможно. Слишком тепличный, видимо жизнь до тюрьмы его вообще ничему не учила. К тому же, хоть в это и слабо верится, подсознательно его расшатал факт, что здесь даже у меня есть пропасть из сожалений. Смешно, пожалуй, что ненавидеть порой легче, чем понимать и сочувствовать. Нику проще воспринимать меня врагом, на короткое время ставшим союзником. Хотя и без единого намека на доверие. Не сказать, что его мнение обо мне пошатнулось, но это и к лучшему. Если ослабить хватку, позволить выходить из распорядка, ни о какой достоверности на видео не может быть и речи. Это единственная вещь, которая так востребована и приносит доход. Но если безоговорочно испытывать только страх, как было с номером один, то недалеко и сломаться. Номер один хотя бы сам был не из приятных людей, и произошедшее только лишь добавило еще один пункт к его озлобленности и усилило волю к выживанию. А вот воля Ника — это что-то настолько несформированное, что одним убеждением ничего не добиться. Он держится не за те вещи, за которые необходимо держаться, находясь здесь. А если и те отобрать — у него ничего не останется. Приходиться лишь ждать, когда он сам найдет в себе силы, сам додумает, что для него важнее принципов и вбитых установок. Когда следует быть гибким и прозрачным, а когда — жестким как сталь. Как же я обманулась, когда думала, что это будет легко… — Ник, тебе особое приглашение надо? Живо в ванну. И приведи себя в порядок. Десять минут, и только попробуй задержаться к столу. Начну погонять тебя хлыстом, если не пошевелишься. — Титул, может не надо… Ну конечно, сердобольная Виктория не может остаться в стороне. — Надо-надо, Вишня. Пока не начал симулировать. — Но можно же хотя бы… — Ну-ка стоп. Какая часть фразы «я сама разберусь с Ником» вам непонятна? — я окинула взглядом всех оставшихся после того, как Ник тенью просочился за двери. — Соскучились по табелю? Сейчас исполню на нем резонанс-диаграмму, допрыгаетесь, зайчики. Малыш с понурой ухмылкой покачал головой, Викки замолкла с тревогой во все глаза, Волк демонстративно почесал щетину, которая за два дня уже начала поблескивать на его подбородке. — Влад, руки! — Он ведь знал, что я не спущу ему эту вольность. Даже при том, что пытался отвлечь мое внимание с Виктории на себя. Влад встал «по струнке» и заложил руки за спину. Вот эта черта мне в нем всегда нравилась — стерпеть что угодно ради дела. — Так-то лучше, — произнесла я почувствовав, как возвращаюсь к себе прежней, какой была до всего водоворота, что развернулся тайфуном за какой-то месяц. Никогда еще так быстро не менялась обстановка, одна за другой дилемма не пытались настолько изощренно выбить из колеи. Однако немало уже и пройдено в этом доме: эти стены впитали крови и пота достаточно, чтобы видеть выходы из передряг. Иногда даже с выбором из нескольких вариантов, за исключением одного — выхода за порог. Не знаю, с каких пор начала называть это место — домом. Использовать в сочетании с «вернуться» или «покинуть». И шарахая кулаком по воображаемому столу, слышать от себя в монологе, что «в моем доме никогда такого не будет!» Как долго это уже продолжается? И станет ли иначе, когда никого не останется. Когда я не смогу вот так по щелчку пальцев распоряжаться Волком, обнять нежную Вишню или… Черт, Малыш даже не смотрит в мою сторону. И не уходит, что бы я не делала. Внимательно слушает, но не рвется сокращать дистанцию. Какой послушный. Такой, что мне даже больно… Иногда кажется, что я никогда не хотела становиться «домом» для него, даже притом, что для него это единственный способ выживания. Становиться для Малыша проводником, человеком, который готов принять и понять, что с ним твориться и в чем он нуждается. Человеком, к которому можно прийти за лаской или же строгим избавлением от наболевшего, будь то тяжкие мысли, тревоги или гнет неполноценности. Человеком, который поддерживает и оберегает, даже если не произносит ни слова, одним своим существованием скрашивая серость будней. Человеком, который не жаждет от него полной зависимости, который готов приковать только когда это действительно необходимо, и освободить, когда становится до невыносимости «тесно». На этот раз ему не удастся избежать обретения свободы. Его просто скрутят, бросят в багажник и вывезут отсюда, если опять будет против. Это неизбежно… Малыш, конечно, был прав, когда сказал, что я порчу последние мгновения между нами. Но пока у нас есть дела поважнее наших личных переживаний. Мы сейчас как два мотылька, спрятанных в тигровой шкуре. Готовые броситься на выручку другим в любую секунду, но сохраняющие неподступный вид друг для друга. Наша история уже подошла к финалу. Один из нас улетит, а другой просто сгорит. Прости, Малыш, я никогда не назову тебя Андреем, мне не придется исполнить это свое обещание тебе. — Влад, мне нужны веревки. Накрашенные. Подожди, еще красный маркер. И еще красный скотч. И, — я обвела всех предупредительным взглядом, — надеюсь у вас хватит ума не сболтнуть Нику, какой текст я нанесу несмываемыми чернилами? По глазам вижу, что поняли. На этот раз то, что Ник — абсолютный профан в «Теме», сыграет нам на руку. Сейчас из записки в шкафчике он узнает только то, что ему стоит знать. *** Глубокие тени тянулись сетью отпечатков под линиями и узлами. Джут был вываренный и обработанный — он не причинял неудобств коже, не истязал плоть, врезаясь в ключицы, огибая выпуклость мышц, упираясь в сгибы под бедрами и облечая удержание осанки. Ник стоял на коленях, обнаженный и уязвимый. Такой «бакоме», как он — большой и мягкий, красивый и без рисунка вязки на своем теле, а с ним — еще более чувственный и податливый, мог бы стать инструментом для изучения границ, страхов и желаний. Закрыв глаза, мог бы прислушаться к потаенным ощущениям и лучше понять себя, определить связь между воздействием и осознанием, погрузиться в процесс. Если бы не был все тем же прежним Ником, бесславно попавшим сюда за другого. Этому Нику, хоть и преображенному за счет высветления в платиновый его природных каштановых волос, и связанному не только руками за спиной, но и присутствием на записи в синей комнаты наблюдателя в виде Виктории. На этом настояли Верхи: им не нужна была эстетика красивой внешности новичка, им чуждо было искусство шибари и философский смысл, как они не выносили поблажек запертым ни в какой форме и ни при каком состоянии. Им нужен эксклюзивный материал, разнузданный, резко бьющий по нервам, эмоциональный и жаркий. Красные отметины и настоящие слезы. Виктория в этой сцене играла заложницу, то ли ожидающую своей участи, то ли влюбленную в подопытного Ника. Ее рот был заклеен красным скотчем. Тем же склеены руки за спиной. Ее волосы были собраны в высокий хвост, от чего глаза стали более открытыми и выразительными. Сейчас в них застыла мольба. Не за себя скорее всего, ведь сама она сидела, хоть и связанной по конечностям, но на набросанных на пол подушках, и одетой. Ее беспокойство подчеркивало, что «бакоме» у ног Титул — далеко не добровольный участник действия. Титул, закончив приготовление «жертвы», схватила под нижней челюстью и почти подняла Ника в воздух. Вздернула вверх так, что веревки впились тысячей укусов, а в глазах проявился мгновенный испуг. Вишня завыла сквозь свой яркий скотч-кляп и забилась в путах, как будто пыталась из них вырваться. Она так правдиво отыгрывала, что Ник обеспокоенно скосил глаза на нее, а затем ошарашенно вернул взгляд на Титул. — Открой рот, — произнесла она с нажимом, подавляя все просачивающиеся инстинкты и делая даже воздух вокруг тяжелым. Ей нужно было воплотить сценарий в нечто вопиющее и непристойное. От чего замерли бы все находящиеся по ту сторону экрана. Титул вложила черно-красный маркер в открывшиеся губы Ника. Заставила зубами придавить коппачок, чтобы рывком открыть свое нехитрое орудие для предстоящего представления. Она отстранилась, давая обзор камерам и себе, намечая первую область. Повернула лицо Ника, оставшегося держать пластик в зубах чуть влево и начала выводить на щеке первое слово. Широкий кончик шершаво прошелся по коже, оставляя загнутые линии. Ник не смог бы распознать движения и буквы, как бы ни старался. Зато их хорошо было видно Вишне. Лицо ее покраснело, брови расправились. Титул перехватила Ника за волосы на затылке и нацарапала следующее слово на лбу. Вишня сдавленно охнула через кляп, осела и заморгала. И снова распахнула глаза, когда маркер опустился ниже. Титул выводила слова на груди, не отпуская голову Ника из хватки. Он стонал не от прикосновений, а от того, что поза начала подавать знаки напряжением в каждой мышце. Он начал подрагивать, когда тело покрылось сеточкой красных высказываний. Перейдя на живот, Титул убрала руку с волос, переложив ее на плечо, не давая скорее упасть, чем опираясь. В воздухе четко слышалось сопение. С губ Ника предательски текла слюна, хотя в то же время его горло адски пересохло. Викки часто дышала и иногда вскидывала голову, дабы показать, как стоически она переживает, что не может предотвратить психологический гнет между ней и ее «женихом», иногда с тонким протяжным стулом отпуская свои эмоции. Ник, казалось, полностью вошел в свою роль: его натянутое каждым нервом тело ждало нового прикосновения маркера как лезвия ножа, с каждым новым штрихом он словно терял очередную крупицу достоинства. С каждым новым придуманным словом забывал о наличии предыдущих и терял связь с реальностью. Оттенки красного и серого, пролегающие жесткие линии и между ними плавные очертания стигм по всему телу, не исключая бедер и паха, создавали неописуемую картину: выступающие, очерченные тенью, оковы и прожигающие, пробирающие до глубины, значения слов. Дикость и диковинность в самой вопиющей смеси, и над всем этим глаза безмолвной девушки, наполненные болью. Когда Титул бралась за дело — она достигала нужного эффекта. Каждым своим движением и каждым действием сводила игру в незабываемое представление, как безумный художник, заставляющий безотрывно следить за всеми мазками, за работой ее рук, а после созерцая полученный результат так, будто он переполнен особым смыслом. В какой-то мере, это было действительно так. Если бы Титул не проникалась сценой сама — ничего бы подобного не происходило. Чем она вдохновлялась, каждый раз примеряя на себя роль извратителя и палача? Быть настолько изящно-жестокой, было непостижимо даже Верхам, которые знали ее много лет, и в то же время не знали совсем — настолько она умела удивлять и превосходить ожидания. Но прежде всего ожидания клиентов — порой, выстраивались целые очереди из желающих посмотреть, как еще будет «мучить» Титул своих подопечных, скручивать, украшать различными приспособлениями и отметинами порки, будь то мужчины или женщины. С Титул все инициированные по контракту были готовы принять заказ в любую минуту. Титул умело держала вверенных ей, что называется, на коротком поводке. И предельно близко к своему телу. Верхи не мешали ей, ведь результат всегда был превосходен и записан с первого дубля. Каким-то образом Титул удалось склонить Ника к посещению синей комнаты без контракта уже в третий раз. Контракта, которого придерживалась, на который уповала, более того, который сама же и придумала после пожинания плодов «первого» эксперимента. И мало того, что склонила несгибаемого новенького, кого Верхи сочли бесхребетным и абсолютно никчемным вариантом, она умудрилась выкрутить его нерешительность, неопытность и неиспользованность в максимально завораживающий контент. Чутье ее снова не подвело, хотя уже казалось, что с «паршивой овцы» и клока шерсти не будет. Ник выглядел не просто стреноженным и обузданным. Опущенным, настолько, насколько вообще было возможным. И в то же время он был бесподобен: оплетка подчёркивали каждую налитую силой мышцу, каждый мужественный изгиб тела. При этом монолитно, с чувством неотвратимости, топя в отчаянии, сжигая в огне стыда и унижения. Кожа поблескивала от испарины, создавая впечатление, будто не веревки впились в нее, а человек сам рвется, врезаясь в веревки. Безумно красиво, жестоко и нестерпимо завораживающе. Никому и в голову не придет, что джут сперва был выварен несколькими часами, затем были сожжены все торчащие ворсинки, что могут кожу поцарапать, и в заключении был промаслен каждый сантиметр, дабы сделать веревку гибкой и безопасной. Что каждых узелок и нахлёст, находясь на разумных точках жесткости тела, не перекроют кровоток или дыхание, даже если за них бакоме подвесить. Все смотрелось достаточно небезобидно и без кровоподтеков, без крика от смены положения тела даже от легкого прикосновения. Все было идеально. Никто бы не подумал, что Ник обо всем был предупрежден в записке. И что одобрительно Титул кивала не самой себе, любуясь каждый этапом — она все так же незаметно хвалила Ника и делала паузы, когда те были необходимы ему. Она четко соблюдала правила игры и наблюдала за состоянием своего подопытного. Никто не вообразит, что практику «грязных словечек» Титул никогда не признавала и не любила. Но сочла ее единственной, что не причинит Нику серьёзного вреда, и в то же время удовлетворит самого привередливого заказчика. Главное, чтобы сам Ник никогда не прознал, что надписи на его теле вовсе не эротического содержания. Они неприглядны совершенно в другом ключе. И это отображается на эмоциях Вишни. Никому также не станет известно, что в этой сцене не девушка в образе заложницы пытается помочь любимому, а все обстоит совсем наоборот — это Никита вступил в неравный бой с самим собой ради благополучия Вишни. Никто никогда не узнает, что после завершения сцены, когда раздастся команда отключения камер, а веревки будут срезаны с плеча, Никиту встретят за дверью не просто жадно ожидая его возвращения, не просто обеспокоенно его внутренним состоянием — его встретят с искренней заботой. Отмоют от грязи, не показывая, что же там было на нем нанесено на самом деле, очистят с души и тела все черные подтеки. Уютно укутают в плед и принесут еду и напитков к дивану. Пока усядется рядом Малыш, готовый кормить с ложечки, Викки будет восторженно воспевать впервые увиденное великолепие его тела, а ворчливый Влад уважительно похлопает по плечу. Все сплелось и завязалось как надо. Самодовольная Титул произнесла несколько резких вопросов, ехидно интересуясь, насколько Нику нравится сейчас его положение. Ответить мешал колпачок. Отвечать на вопиющую провокацию и не было нужно. Ответом, как завершающим актом, протекли две изящные струйки слез Викки.