Нас было шестьдесят

Трупы были повсюду. Разрушенные стены, огромные воронки и люди, лежачие в них, присыпанные отравленной газом землей. Спаянный хлор и бром проедали насквозь мои легкие; каждый мой вдох чудовищно жег мне горло. Я сплевывал и сплевывал кровь, не снимая своей и без того окровавленной повязки. Моя единственная защита — кусок тряпки, намотанный вокруг головы и связанный самым крепким узлом. Нас было с тысячу, а теперь — не наберется и сотни. Я нашел среди обломков старое, разбитое вдребезги зеркало и посмотрелся на себя: выжженный рот, марианской впадины глаза, треснутые капилляры да цвета крови синяки по всему лицу. Я стиснул зубы в крови, лишь затянув повязку на голове покрепче. Владимир Карпович, шатаясь, приказал собрать всех живых и неживых во дворе и ни за что, ни при каких обстоятельствах не снимать тряпок с головы. Наша шеренга редела с каждой секундой; то, что ноги держали измученное газом тело — чудо. Большое, непреклонное, великое нежелание так просто стерпеть немецкое оружие заставляло держаться из последних сил меня и моих товарищей. Котлинский, наш подпоручик, весь почерневший, откашливался кровью после каждых пяти сказанных им слов. Он выступил перед нами с живой, яркой речью, которая заставляла сглатывать всю ту едкую, как удар хлыстом, кровь обратно — сохраняя внутренние силы для контратаки. Степка, мой теперешний мертвый друг, соскочил с углубления в прострелянной артиллерией стене и доложил, надрывая свой и без того уничтоженный голос: — Идут! Наступают! *** Мое сердце забилось в бешеной жестокости к немцам-отравителям. Мы выжидали, подпуская противника ближе к крепости. Бойцы, стоящие полуживые в шеренге, невероятным образом преобразились — отравленные газом лица кровоточили с носа и ушей, но лица эти были свирепые, переполненные решимостью до самых краев. Владимир Карпович встал впереди всех и не опускал своей руки: каждый из нас знал, что как только она опустится — без промедления вырываемся вперед. Он дал команду приготовиться и в рядах наших тут же взошла черными колосьями тишина, которой ни встретить ни на одном кладбище. Я чувствовал, как отравленная кровь пульсирует по взбудораженным венам и в миг, такой стремительный, словно грубый ветер в поле, через нетерпимую боль в ногах мы поднялись для ответной атаки. Невыносимым ужасом обратился всеобщий крик «Ура!» для идущих расслабленным шагом немцев. Никто из нас не отставал — мы шли как один тяжелой, кровавой, но верной поступью вперед, сквозь шквальный огонь ружейного и пулеметного огня, едиными и нерушимым строем. Нас не взял до конца газ — так почему же должны вдруг взять свинцовые пули? Дикая злоба двигала нашими войсками вперед и только вперед. Наш натиск не выдержал ни один немецкий солдат, они в паническом страхе бросали винтовки и пулеметы, устремившись в обратную своему наступлению сторону. Мы стреляли отступающим в спину, пронзая их, валя на землю. Противогазы не смогли скрыть сотрясения, застывшего на немецких лицах. Я шел бок о бок с Котлинским. Пуля прошла насквозь, и он упал. К нему подбежал Стржеминский. Я прикрывал умирающего подпоручика и сапера, услышав перед потерей сознания лишь одну фразу: «Штыками дойди до конца». И Стржеминский дошел.