*

Ясным июльским утром «Мавритания» отправилась в свой последний выход в море. Саутгемптон желал попрощаться с легендарным кораблем. Под взглядами многотысячной толпы «Мавританию» провели рядом с самой длинной набережной на двух небольших буксирах. С истинно британским достоинством шёл горделивый, строгий корабль, и люди торжественно замолкали, когда мимо проплывала четырёхтрубная громада. Приложив руку к глазам, прикрывая их от яркого солнца, на набережной наблюдал за отплытием в числе других и капитан Рострон, некогда командовавший «Мавританией». Он знал, что значит терять корабли: подорвавшиеся на минах, торпедированные, погибшие на мелях, ушедшие в бездны от штормов и столкновений. Но никогда прежде не приходилось провожать суда вот так, в печальной тишине, нарушаемой только чайками, не ведающими уважения к судам и их капитанам. Он так и не нашёл сил подняться на борт дорогого друга: вся мебель и отделка уже были сняты, спилены, отвинчены, и от некогда роскошной первой красавицы Атлантики остался лишь корпус. Удалившись от притихшей набережной и дав прощальный гудок, «Мавритания» уходила в последнее плавание, и сотни людей провожали ее, пока она окончательно не исчезла за островом Солент, огибая его. Впереди было море, ослепительно-сияющее, подернутое дымкой летнее море. Оставив берег далеко позади, она помчится, полетит на всей мощности разогнанных двигателей, как некогда, покоряя океан, навстречу ветру и солнцу, стальная и неудержимая. Над волнами, все быстрее, всё выше, над пристанью, заливом и над усталым, ржавым, обречённым остовом, по-старушечьи дребезжащим, бессильно плетущимся на слом. Там, за горизонтом, ждут другие гавани, и она непременно прибудет туда во всем блеске и славе, чтобы навечно стать на якорь. Ждут капитаны. Ждет «Лузитания».