«Прости»

Говорят, слова ранят, как раскаленные огнем стрелы, впиваются в нежную материю души, разрывая фибры и сплетения доброты, доверчивости и эмпатии… Гэвин Рид бы поспорил. Слова не горят и не дымятся. Они замораживают. Охлаждают мысли, покрывают ледяной корочкой стремления, заставляют веру превратиться в каскад подскальных сосулек, колючих и бесцветных. Лишенных предназначения и цели, падающих и разбивающихся с первым же потеплением извне, иссекая и вовсе, теряя себя… «– Я не понимаю почему ты плачешь, Гэвин. Значит и причин на это у тебя нет! Прекрати, говорю! Ты мужик или баба? Сюда, сученок, подошел! ХАХ, БЛЯТЬ! Похлопай мне тут дверью, отродье! В своем доме хлопать будешь! Отец опять нажрался. Опять в воздухе витает этот кислый запах слабости вперемешку с дешевым пивом. Тошно, блевать тянет. Но вместо этого, возвращаясь домой со школы и видя, как он покромсал их семейный альбом, — последнее, что осталось в этом доме в память об ускакавшей матери, — вместо злости или даже раздражения… Гэвин почему-то плачет. Поглощенный мыслями и эмоциями, осознавая это, лишь услышав вопрос. Ответ на который не дал бы даже себе… Стыд. Гэвин отлично помнит, что после слез неумолимо быстро приходит стыд. Он захлестывает с головой, заставляет тонуть в себе, захлебываясь всхлипами. И Гэвин отчаянно пытается выплыть, вбегая уязвленно на второй этаж. Холод. Слова отца заставляют губы покрыться колючей снежной кромкой. Гэвин обгрызает ее, чувствуя тепло и терпкость крови. Внутри сидит темное желание крикнуть что-то в ответ. Чтобы больно. Чтобы так же невыносимо. Чтобы отец там сухариками, подонок, подавился. Гэвин лишь хлопает дверью. Изо всех сил, щелкая чертовым замком. Чтобы один. Наедине с собой. Чтоб не лез к нему этот поехавший пьяница. И слышит лишь напоследок: — Вот выйди только теперь, сын шлюхи! ТОЛЬКО ВЫЙДИ, ПОНЯЛ?! Этим вечером лучше обойтись без ужина.» Говорят, нет пытки страшнее одиночества. Оно врастает колючими корнями в нервы, оплетает спинной мозг, ввинчивается куда-то в затылок, порождая глухую тоску каждое мгновение существования. И не выдернешь этот сорняк. Лишь уживаться придется. Стерпится-слюбится, эконом-вариант. Гэвин Рид спорить не будет. Жизнь пробегала перед глазами, как калейдоскоп испытаний и досуга, словно каждый кадр на высокой перемотке порождал все новые и новые ответвления. И каждое ответвление оставляло в воспоминаниях и восприятии свой след. Бывало медовый, бывало — мазут. Отношения за отношениями, эмоции за эмоциями, достижения, прегрешения, воздержания и все тяжкие… Подростковость сменилась юностью, а юность как-то затянулась на многие-многие года. Пиздят товарищи, которые заявляют, что повзрослели. Все вокруг лишь косят под взрослых, Гэвин был уверен. Лишь косят и, бывает, отлично в этом преуспевают. Гэвин тоже бы всучил себе четверку. Правда, на работе. В личной же жизни… Он, видать, так и остался тем самым подростком, злящимся на весь мир и ищущим подвох даже в обычных объятиях. Тревожно-избегающий тип привязанности, вечные вызовы, так скажем, «не вовремя», объективно дерьмовый характер… Длительные отношения перестали казаться чем-то радужным еще на первых создавших семью бывших товарищах с академии. Слушая их рассказы, чаяния, представляя себя на их месте… Гэвин быстро решил, что это не для него. Зачем параноить, портить и так не самые крепкие нервы и создавать себе лишних проблем, если можно просто цеплять кого-то на ночь-другую, и вовсе не запоминая, как удачный улов звали? Никаких обязательств и ответственности. Никаких кармических долгов и нужности делиться с кем-то своими чувствами. Гэвину было лучше одному. По крайней мере он напоминал себе об этом постоянно. А жизнь все пробегала перед глазами… Мироощущение Гэвина, взгляды и ультиматумы (читайте, как «душевные настройки») касались и мира животных. Не получив в детстве свою главную мечту, — кота, — а затем и наблюдая за происходящим в мире, переживая отца и обретая свое положение в обществе, — не самое безопасное и стабильное, — Гэвин решил, что и эта ответственность ему абсолютно точно не сдалась. Но, все же, человек предполагает, а судьба на эти предположения и установки плевала похлеще верблюдов… Это было утро воскресенья. Одно из немногих, когда никуда не нужно было идти и ничего делать. Гэвин планировал как следует выспаться, а уж потом все остальное: пробежки там всякие, перекусы, спортзал и прочая эпопея. Но стоило выйти на улицу, как привычный маршрут в голове удалился и стерся к лысой сатанине, ибо прямо по курсу решили перестелить асфальт… Так Гэвин и встретил Защекана. А Защекан встретил Гэвина. Грязный, вонючий, изо всех сил пытающийся уместить во рту огромную крысу, еще трепыхающуюся в отчаянном желании спастись. Он смотрел на Рида большими янтарными глазами, в которых читалось «тронешь мой ланч, убью». Это была любовь с первого взгляда. Гэвин и Защекан стали жить вместе… Это был вечер среды. Ничем не примечательный день. Разве что на весь дом стремительно заорала кошатина, пока Гэвин расслаблялся после смены в душе, смывая усталость и думая, чем бы покормить сегодня себя и заодно угостить усатого брата. Крик, более истеричный и громкий, чем обычно, взбеленил и разнервировал не на шутку, из ванной комнаты Гэвин выскочил в наспех надетом халате, поскальзываясь мокрыми босыми ногами на ламинатном полу и несясь на звук с громким матом, как потерпевший от бедствия. Защекан орал. В привычной манере, протяжно и самодовольно, забравшись в перевернутое мусорное ведро и воздавая клич котячьим богам с громогласным эхо. Орал так, что закладывало уши. Орал, заставив Гэвина навернуться с последних ступеней лестницы, рванувшего в кухню со всех ног. — Что ты орешь, а? Защекан, блять! Что случилось? Что? Че ты моду взял? — хаотично блуждающий по помещению взгляд, всполошившиеся мысли. Гэвине не понимал, прокручивая в голове все последние дни, не припоминая, чтобы кот ранее плохо себя чувствовал. А Защекан все орал, подметая хвостом пол, — единственное, что не было сокрыто пластиком долбанного ведра, — действуя на нервы. И Гэвин не выдержал, засовывая руки внутрь, доставая засранца и ляпая в приступе паники: — Я не понимаю че ты орешь, значит и причин на это у тебя нет! Харе, кот, говорю! — замечая на шерстяных лапах намотанный комком, выброшенный ранее, шмат скотча… И стоило сорвать его с мелких подушечек, как в комнате наступила гробовая тишина… Тишина была и в голове Гэвина. Обняв любимца покрепче, он только тихо стоял посреди опрокинутого мусора, бездумно почухивая пальцами ушки… И плакал. Без стыда и холода, шепча беззвучное «прости».