(стать воздухом в твоих легких)

за 800 лет хуа чен научился любить своего бога молча, в обреченном одиночестве. имея возможность без слов и сопротивления прикоснуться к мраморному запястью, припасть щекой к каменной щеке. и не пользуясь ей. ведь работа эта была идеальной. не человеческой. божественной. изображающей его, а кем он был, чтобы осквернять ее? пускай и сделанная рукой недостойного, она все равно была прекрасна. совершенна. ведь он – лишь червяк, ползающий в ногах у его высочества, пока он парит над самими небесами. он должен был наблюдать за судьбами людей свысока, ни во что их не ставя, как остальные малодушные божки. но предпочитал пыльные белые одежды роскошным нарядам, подобающим вознесшемуся трижды принцу. хуа чену не нужно было карабкаться ввысь по облакам, чтобы достичь хотя бы подола его ханьфу. он был рядом, ходил с ним по одной земле. и этот недостойный взгляда последователь должен был целовать следы его ног. но кто же знал, что за долгие столетия тихой любви будет так сложно сказать первое слово. хуа чен вознес его сам. сам выстроил храм. сам приносил поклоны, сам взывал в молитвах. кто же знал, что за долгие столетия такой любви можно разучиться правильно его любить? любить живого человека, настоящее божество, а не холодную статую, не нарисованный светящийся великолепием лик. кто же знал?.. он пытался. он пробовал начать заново. он влюблялся каждое мгновение и в тот же миг понимал, что это не то, ломая на части собственное небьющееся сердце, собственную до безумия долгую жизнь. прожитую зря. ради чего он жил? ради мнимого покоя? ради чего умирал? и зачем возвращался? покойник без цели, прах без надобности, кольцо без блеска. он кричал, содрогая древние стены пещеры, где провел столько времени, бесконечно много, ради мечты, незримой надежды, утекающей сквозь ладони холодным песком. и когда он уже почти дотронулся до нее кончиками пальцев, она стала казаться еще дальше, чем была в годы, когда хун-эр был всего лишь избитым и жалким мальчишкой. и когда губы величайшего князя демонов в конец иссушились, а глаз эмина беззвучно дрожал уже несколько часов без перерыва, хуа чен упал на колени, без сил, без молитв и просьб. как упал перед статуей бога падшего государства маленький мальчик с бинтами на черной глазнице. только в тот раз он обрел смысл на долгие 800 лет. а сейчас потерял по своей вине, без возможности вернуть. он помнил, как правильно, с честью поклоняться его наследному принцу. он касается его впервые, перебирая все воспоминания о том, как делал это раньше, много раз до этого, но его божеству не нравится. пускай он это и скрывает, хуа чен видит, как его высочество неловко поджимает губы. – сань лан... ты не мог бы... просто прикоснуться ко мне?.. как будто я не божество, – его глаза сияют чем-то неясным, но как же они красивы в мерцании свечей выстроенного рукой хуа чена храма. красивы и совершенно пусты. "о гэгэ. я бы с удовольствием сделал что угодно ради тебя. но ты просишь о невозможном." оба молчат, и в немой неловкой тишине хуа чен не слышит звук своего вновь бьющегося за любовь сердца. хуа чен понимает, почему божеству не нравится этот акт поклонения. и это осознание прошибает его с головы до ног. он касается его высочества так, будто он уже мертв. будто он застывшее изваяние. именно так, как сотни раз до этого. но он больше не статуя. он настоящий, он живой, он рядом, в нем пульсирует кровь и растворяется желание. его божество хочет его. боже, да он в самых смелых мечтах не мог представить себе такого. но именно сейчас, в этот момент, по иронии насмешливой судьбы, хуа чен не может дать ему то, чего он хочет. всего себя – конечно, но ведь его божество неопытно. и наследный принц покидает его покои. уходит из его жизни. может быть, даже насовсем. как любое счастье имеет конец, так и каждый пир – чем дольше длится, тем быстрее угасает. его мертвое тело заточило в себе холодное сердце, что снова и снова пронзалось черствой ледяной мыслью: "а должен ли я его любить?". было противно даже от собственных мыслей. он ведь не мог так думать. не мог? рвотные позывы выходили из горла вместе с глухими рыданиями. было тошно от слез, от самого себя. самый преданный последователь не может ублажить своего бога. внутри образовывалась саднящая червоточина. он недостоин. его божество, его смысл, должно быть, скоро выкинет его как смятый лист бумаги с растекшейся тушью уродливой каллиграфии и темно-алой печати. *** в конце концов он отрекся от своего бога без страха и боли. и ушел молча, не оставляя за собой даже тени. и в то же мгновение растворился в черных небесах, озарив мир напоследок прощальным даром – сиянием тысячи бабочек. с тех пор в мире людей существует легенда. будто бездушный демон, посмевший однажды полюбить неудачливое божество, расстался со своей любовью, не выдержав ее тяжелого бремени, у края неба и рассыпался по нему ворохом крохотных звезд, назвавшихся млечным путем, по названию цвета одежд божества-посмешища, чье имя даже не сохранилось в веках. одни смеялись над проклятием неудачливого бога, другие сочувствовали ему: что обрек на себя злой рок в виде полюбившего мстительного демона. говорили, будто с той поры он прожил небольшую по людским меркам тихую жизнь и умер обычной смертью. но сколько людей, столько и мнений. а легенда эта существовала с начала мироздания.