Часть 1

Мягкая лапа со втянутыми когтями подняла фигурку, помедлила и переставила на черный квадрат. Бегемот шевельнул усами, будто готовясь сказать: «Вот я тебя и уел», но подвижная физиономия Фагота внезапно расплылась в улыбке. — Мат белому королю! — заявил он, делая ход. — Ну, вот, — расстроился Бегемот. — Никак мне не обойти вас, людишек, хоть и бывших… Оба невесело рассмеялись. — Я просто лучше играю в шахматы, — заявил Фагот, откидываясь в кресле. Треснутые стекла старомодного пенсне ярко блеснули под светом масляной лампы. Мессир любил путешествовать со всеми удобствами, но Фаготу частенько хотелось чего-нибудь не столь… современного. — И не раскисай. Вам, демонам, это не к лицу, то есть не к твоей кошачьей морде. «Ибо возрадуется Сатана при виде нераскаянного грешника», — передразнил он падре Форетти, старательно придавая своему дребезжащему голосу елейный козлетон. Падре был одной из их последних разработок, большим моралистом и при этом любителем малолетних детей. В своих проповедях он громил не только неверных жен, но и женщин, злоупотреблявших косметикой, ездивших на авто и посещавших кинематограф — «вертеп разврата». Стоило лишь слегка подтолкнуть молодых алтарников — и те подрезали моралисту рясу так, что он повернулся к прихожанам голым задом, то-то смеху было! — Все любят котиков, — категорично заявил Бегемот. — Ну, по крайней мере, будут любить через несколько десятилетий. — Много ты знаешь, что будет через несколько десятилетий… — Эй, эй, полегче! Для нас не существует времени. В соседней комнате Гелла массировала мессиру больную ногу. Фагот крепко подозревал, что мессир не хочет избавляться от боли в колене, так как дорожит памятью о ведьме, которая эту боль наслала. Странно было подозревать в Воланде человеческие чувства, но Фагот не раз замечал за ним гораздо большую человечность, чем за настоящими людьми. — Да уж, падре проучить — одно удовольствие! А помнишь ноттингемских старцев? …Те пожилые сквайры в предместьях Ноттингема очень любили собираться своим уютным кружком в гостях друг у друга и поносить всех соседей и особенно молодых соседок. Их компания считалась непререкаемым авторитетом в области чужой репутации, ведь стоило попасться им разок на языки — и отмыться от грязи было уже невозможно. Фагот лично выбирал крепкое виски, на которое Гелла в охотку наложила заклятие, — и вскоре весь Ноттингем озадаченно созерцал почтенных седых сквайров, переодетых в ночные рубашки служанок и пляшущих канкан на городских улицах... — Ах, если бы один из этих старцев, который постоянно возмущается современными новшествами, знал, что его правнук станет известным писателем-фантастом! — Я тоже не понимаю эти новшества, — брюзгливо сказал Фагот, протирая пенсне. Особые трещины в стеклах позволяли ему видеть вещи такими, как они есть на самом деле, и то, что он видел, Фаготу редко нравилось. На нем был модный, но плохо сидящий костюм: за столетия он так и не научился выбирать одежду. Будь его воля, он по-прежнему носил бы пурпуэн и шоссы с сапогами, а не клетчатые узкие брюки и лакированные штиблеты с гетрами. — От них одно зло. — Зло, милый мой шевалье, это мы, — возразил Бегемот и мурлыкающе захихикал, потирая лапой усы. — Часть той силы… пам-пам, как там в опере… вечно хочет зла и вечно совершает благо… В отличие от вас, людишек, которые вечно хотят добра, творят добро — а получается у них как всегда. — Ну не скажи, — запротестовал Фагот. — Нет, уж изволь… Вот хотя бы… Вот эта область земного бытия, — Бегемот поднялся и крутанул глобус. По области, на которую он указал, бежали люди. Видно было, что жизнь у них кое-как налаживается: дымили трубы заводов, росли города, шли поезда, в городах горели электрические огни. Но ясно было и то, что налаживается с трудом, и может не наладиться никогда. — Еще недавно здесь некоторые хотели несомненного блага. Сохранить империю, защитить царя и устоявшийся порядок… — Отличные желания, — одобрил Фагот. — Думаю, мессир их поддержал? — Нет, я бы знал. А их оппоненты тоже хотели безусловного блага. Равенства, свободы, землю крестьянам, фабрики рабочим… — Превосходно же, — Фагот даже приподнялся, всматриваясь в глобус сквозь пенсне. — Для замыслов мессира просто идеально! — Нет, у мессира не было тут никаких интересов. С тем, чтобы развязать гражданскую войну и погубить тысячи людей, местные жители справились и без него. Когда разрушение идет своим чередом, нам лучше не вмешиваться. Зло человеческое не всегда от дьявола, гораздо чаще оно — от самих людей. Как и добро — не всегда от Бога. Фагот помолчал. — На небесах Господь отберет своих, — сказал он наконец. — Ну-ну, шевалье! Ведь тебя, знаешь ли, убили под этим девизом. Это не наводит тебя на мысль о его некоторой, скажем так, неуместности? Да, ты ход делаешь? — Что-то мне уже не хочется играть, — сказал Фагот. — Будем считать, что ты выиграл. — Вспомни тамплиеров, которые стояли под стенами Монсегюра, — напирал Бегемот. Неожиданно посерьезнев, даже встопорщив шерсть на загривке, он сдержанно зашипел. — Они полагали, что их привел Господь. Как думаешь, это Господь повелел им стоять и не вступать в бой против вас? — Ваша работа? — отрывисто спросил Фагот, облизав губы. Тонкие усы резко выделялись на побледневшем лице. — Как думаешь, это Господь подсказал твоей сестре пройти подземным ходом под крепостной стеной, чтобы примкнуть к ним и передать им чашу Грааля? Несколько секунд оба молчали. Напускное шутовство слетело с обоих, только Бегемот сник, а Фагот казался взволнованным. — Мессир возлагал на них большие надежды, — наконец признал Бегемот. — Солдафоны, узколобые фанатики, воображали себя избранными… лучший материал для наших дел. Но нет, они нам так и не подчинились. Никто не приходит к нам по принуждению. — Я давно раскаиваюсь в своих словах о свете и тьме, которые произнес тогда на стенах, — проговорил Фагот. — Нет, нет, только не это! Раскаянный грешник возвращается к Богу. С кем же на пару я буду проказничать, когда мессир отвернется? — Бегемот дурашливо замахал лапами, как настоящий играющий кот. — В одиночку это скучно, а вдвоем — весело. А помнишь, как кувыркался тот ефрейтор, когда мы подорвали его гранатой? Фагот через силу улыбнулся. — Да, а в чем заключалось благо его смерти? — спросил он. — Ничем не примечательный человек. Между прочим, неплохой художник. А мы его сначала — гранатой, а потом — тот снайпер… Бегемот взял хрустальный шар, повернул его. — Все-то вам надо объяснять, — проворчал он. В шаре проступило окровавленное лицо молодого солдата. Шар начал мутнеть. Солдат брел по нейтральной полосе, пошатываясь от слабости, и Фагот понял, что смотрит на него через прицел. Внезапно лицо солдата приблизилось. Оно стало пожилым и холеным, под носом появилась клякса усов, а в глазах — фанатичный фосфорический блеск. В мутнеющем хрустале проявились не картины, а бронированные военные машины. Железные легионы, перемешивающие землю в кровавое месиво. Трупы, болтающиеся на виселице. Ряды людей, умирающих от голода. — Видишь, мы хотели совершить зло и убить его, — сказал Бегемот, — а тот снайпер совершил добро и пощадил. А результат? — Но война — это не одних рук дело, — запротестовал Фагот. — Он ее только возглавил. Если бы он погиб, это сделал бы кто-то другой. Есть же… — он потер лоб, припоминая, — объективные закономерности. Причины. Там же все к этому шло. — Ой, только не надо мне тут марксистской диалектики, — Бегемот выпустил когти. — Ты еще атеистом заделайся. Атеист хуже праведника: его труднее использовать. Да, кстати… то есть некстати, но какая разница, — он снова всмотрелся в глобус. — Ты знаешь, почему мы никогда не устраивали тут Бал ста королей? Уследить за прихотливыми изгибами его мысли Фагот давно отчаялся. — Есть, — Бегемот со значением поднял хвост трубой, — традиция! — Традиции — это полезно, хотя для демона и не обязательно, — и Фагот хотел было высказаться по поводу традиций у катаров, но Бегемот перебил: — Ты столько столетий с нами. А так ничего и не понял! Это для людей бесполезно и необязательно. Люди — это поиск, это перемена, они одни законы отменяют, другие открывают, что-то вечно выдумывают… Традиции нужны им как костыли, но как только они понимают, что могут обойтись без традиций, то выходят из-под власти друг друга — и из-под нашего влияния! А демонам ритуалы и традиции нужны как воздух. Традиция — наша суть. Мы не можем выйти за их пределы, как не можем войти в очерченный мелом круг… Поэтому если в Москве не было Маргарит, то и Бала ста королей там не проходило. А теперь знаешь, сколько их? Одна, две… сто двадцать одна! — Я доложу мессиру, — по минутном размышлении произнес Фагот, вставая. Бегемот демонстративно уселся на пол и начал вылизывать себе самое интересное место, подняв лапу. Но когда за Фаготом закрылась дверь, тут же бросил это занятие. Для него не существовало времени, но оно существовало для рыцаря, называвшего себя Фаготом. Существовало. Быстро бежало, сбивая с толку постоянными переменами. И точно так же для рыцаря существовало добро, связанное в его понимании с Богом и покаянием. В Москве — шар не мог ошибаться — он получил бы отпущение грехов, а это значило одно: уход из свиты мессира, в которой его никто не будет удерживать. Бегемот не обманывался на сей счет: Воланда забавляло держать при себе слугу, который жаждал вернуться к добру, и не более. В их мирке не было ни дружбы, ни привязанности — только бесконечное одиночество в тенях. И, может быть, боль в колене, которую зачем-то хранил мессир, — но уж остальные-то лишены сентиментальности… Дверь приоткрылась. Блеснули треснутые стекла. — Эй, — сказал Фагот; голос его дребезжал больше обычного. — Я бывший рыцарь, а ты — бывший ангел. Для тебя тоже может быть покаяние. Если у меня все получится, я помогу тебе с этим. Ангел, да еще кот… у тебя есть шансы хорошо послужить добру!