~Тихая гавань~

— Vale et me ama.       Большую часть жизни я искала тихой гавани. Думала создать её с любимым человеком и прятаться там во время шторма. Когда весь мир разваливался бы на части, когда бушевавшее море бы поглощало его, я бы пряталась там. В этом человеке. В своей тихой гавани.       Вот только вместо тихой гавани меня утянуло на самое дно, в бездну, где нет ни свети, ни тепла. Одни лишь бесконечные метания и привычная уже глухая боль, которая постепенно просачивается в каждые мои чувства. И эта бездна, в конечном счёте, все равно победит, потому что там, во тьме, сил бороться уже нет.       Моя тихая гавань стала кошмаром, из которого я не могла выбраться. А он… Он стал монстром из этого кошмара, ожившим в реальной жизни.       Его карие глаза без единого проблеска света останутся в моей памяти навечно, жалко, что цвет моих глаз он не запомнит, потому что не важно: были они голубыми, зелёными или серыми — он никогда не смотрел на меня с чем-то большем нежели снисхождением или желанием.       А я буду помнить все, начиная с мелочей, вроде его любви к глупым шоу на телевизоре, которые крутили каждую пятницу и заканчивая тем, что он не любил, когда плачут дети, его раздражал их голос, будь то даже простое лепетание.       Что-то в нем почти панически боялось их, словно они были неизлечимой заразой. В его глазах при виде ребенка всегда плескался страх и что-то ещё, непонятное для меня. Что-то, что он отказывался мне показывать и о чем никогда не желал говорить. Что-то, о чем я предпочла не спрашивать.       Он не любил чай с малиной. И почти всегда чуть морщился, когда летом на нашем столе стояла тарелка с ней. Он до безобразия ненавидел, когда вкус спелой малины оставался на моих губах. Однако всегда, несмотря ни на что, сцеловывал его с раскрасневшихся и распухших от болезненных поцелуев губ. Ими он меня наказывал.       Он не терпит женской истерики, а я никогда не могла кричать. Все, что было в моих силах — это тихо шептать. Однако его крик, рвущий глотку, заставлял меня заглушить и этот шёпот. Положив руки на горло, я сама себе перекрыла кислород и велела молчать.       Он не верил в Бога, а я и не пыталась. Знала, что крест на шее не спасает, а только тянет вниз. В храмы я тоже не ходила. Не решалась, боясь собственных грехов. Просить прощения я не собиралась, словно думала, что этого будет не достаточно. Свою милость я зарабатывала синяками на теле, кровью и звуком ломающихся костей.       Порой что-то во мне кричало бежать от него. Уходить, бросая позади былую жизнь. Ведь кто хочет умереть один? Кто желает потерять человека, которого ты до беспамятства любишь? Никто не хочет остаться в одиночестве. Никто. Страх остаться одной всегда побеждал, потому я никогда не пыталась бежать, лишь заглушала крик в своей голове очередной порцией лжи, которую мне подавали на блюдечке.       Его любовь ко мне появлялась в виде гематом и синяков, которыми он меня клеймил. Доказывал, что я принадлежу ему, будто кольца на безымянном пальце было мало.       Его руки, несдержанные и непозволительно красивые для мужчины, были грубыми. Он и сам весь состоял из острых углов, казалось, если я прикоснусь к его скулам, то порежусь. Трогать же его сердце было ещё страшнее. Будто я могла не только оставить на руке рану, шрам, который я бы запомнила на всю жизнь, но и вовсе её лишится.       Он был жесток в постели и не любил ласки. Его руки постоянно оставляли синяки на бёдрах, которые со временем из синих становились жёлтыми, а затем на их месте появлялись новые. Его губы, почти алые и мягкие, никогда не были добры к моему телу. Они до боли втягивали мою нежную кожу и оставляли на ней свои метки.       Он использовал моё тело, как мольберт. Он был художником без красок, что рисует синяками, засосами, болью. Он не спрашивал разрешение, не интересовался, нравилось ли мне, а лишь снова начинал рисовать.       Я не сопротивлялась. Я молчала, позволяя воплощать каждую его затею в жизнь. Я подчинялась, словно умелый кукловод дёргал за ниточки, привязанные к моему ноющему и изнеможенному ночью телу.       Как оказалось, меня стало мало. Я наскучила ему своей покорностью и преданной любовью. Как женщины замечают, что их мужчина стал отдаляться от них? В чем проявляется правда, которая всегда всплывает на поверхность, выдавая самые гадкие секреты?       В фразе «Я устал, давай завтра».       В красной помаде на белой рубашке, которую ты сама же и купила ему.       В проявлении внимания, которого он не делал вот уже пару лет.       В брошенной фразе «Буду поздно, не звони».       В мелочах, которые со временем складываются в пазл, а тот — в полноценную картину происходящего.       Его измены выражаясь не в коротких, клишированных оправданиях и не в нестандартных для него действиях. Нет. Измены красовались на его теле. Они расцветали красными засосами и следами чужих ногтей. Они появлялись в очертании чьих-то губ и тонких пальцев, которые некоторое время назад в экстазе сжимали оголенную кожу.       Кому-то другому он позволял это. Позволял касаться себя. Позволял оставлять знаки, которые словно говорили, что он принадлежит не мне, а ей. Той, что подобралась к нему ближе. Той, кому удалось коснутся его холодного сердца.       Он не разрешали мне трогать его, не разрешал делать его своим. Мои губы могли довольствоваться лишь грубыми поцелуями, но не мягкостью его кожи. Я никогда не могла оставить красные полосы на его спине, не могла до крови прикусить его плечо, а затем пройтись влажным поцелуем, извиняясь за причиненную боль.       Он никогда не принадлежал мне. Не был моим.       А я…       Я была его женой…       Он был моей бездной в обличии тихой гавани, к которой я раз за разом возвращалась, за которой скучала и надеялась, что однажды я вернусь и он позволит сделать его моим.       Не позволил. Однако я неустанно прихожу обратно, прощая, надеясь на лучшее и получая свежие раны. Залечиваю их, шепчу тихое, но уловимое: «Люблю тебя» и ничего не слышу в ответ…