Глава XIV. Роковое знакомство

      Октябрь 1569 года. Для деревни всей месяц сий — шанс последний на зиму запастись, хоть в городе чего купить да на день чёрный запрятать, покуда холода не сойдут да можно будет поля бескрайние засеивать. Для бар богатых месяц этот благодатным становится — на всё крестьяне бедные готовы, только б денег заработать да хоть краюху б хлеба за службу свою нелёгкую получить. А для барыни одной, октябрь — месяц страшный, когда спать ей дурно в опочивальне своей: слышит она смех младенческий да удары крепкие, потому ночами не спит, у окна стоя... да ощущая, будто б руки её касаются, от чего дёргается она да потом день целый сама не своя ходит. Всякий барыню эту знает — пани Альсина Димитреску. Уж померли старики те, кто сказать мог, что не потомок она истинный, что от Чезаре Димитреску пошёл, да лишь невестка она Богдану Димитреску. Уж 43 года ей, 25 лет вдовствует она да детей не имеет, панам знатным в браке законном отказывая. Да и понимает она, что не она сама толстосумам этим нужна, а богатства её несметные. Потому посвятила она жизнь свою образованию собственному: считает она лучше бабы всякой, на румыском, италийском, немецком, латыни да древнегреческом разумеет, французский учит потихоньку, выработала у себя почерк каллиграфический да манерам королевским обучена. Вкладывает она деньги свои в замок огромный, какой разросся в два раза, однако ж как ни крути, а всё одно — снаружи это замок помпезный, а внутри изба огромадная, потому как нет в Румынии мастеров таких, какие смогут интерьеры под вид заморский сделать. К тому ж занялась она ростовщичеством, как евреи в Порте Оттоманской: даёт она деньги в долг под проценты на время определённое, а потом трясёт она долги, изредка лишь отсрочку давая. Помимо того страсть она великую заимела: получает она корреспонденцию политическую от знакомых заморских, с какими она в делах торговых замешана была. Слали ей письма из Порты Оттоманской, Московии, королевства французского, королевства аглицкого, королевствв щведского, королевства датского, Речи Посполитой, Священной Римской империи да прочих владений европейских. Да поражены бары деревенские: это ж кем Альсина возомнила себя, что а ж из Европы ей письма шлют?! Когда ж эта баба власть такую имела? Будто забыли они, как бабы мужьями, сыновьями да государствами целами помыкают: Клеопатра, Изабелла Кастильская, Хюррем Султан, Нурбану Султан, Мария Кровавая, Елизавета I да Екатерина Медичи. Восхищалась ими Димитреску безмерно, потому и хотела без власти мужицкой обходиться да имуществом своим распоряжаться. Да как похорошела паночка, к лицу ей возраст пришёлся: осанка величавая, взгляд проницательный, глаза серо-зелёные, ум острый, талия тонкая, грудь солидная да локоны вороные отросли за лета долгие отросли; пыталась их Альсина укладывать в причёски замудрённые, как у баб европейских, да тяжелы они ей были, потому не мучила она локоны свои: просто в пучок собирала да локоны передние выпускала. Всякий говорил, что по молодости даже хороша она так не была. Да и важно было, что занимается Альсина вином своим: закупает она из Европы Западной сорта виноградные, у себя сажает да ухаживает лично, никому она урожай свой доверять не может. Вроде б всё она имеет: богатства несметные, друзей зарубежных, уважение барское, знания ценные, красоту статную... да одного у неё нет — счастья бабского, всё мечтает она ребёночка заиметь, чтоб отрата ей душевная была, никаких денег она на дитёнка своего не пожалеет, только б рядом был. В том и печаль её была от слабости бабской.       Да всё ж не так спокойна была жизнь её одинокая. Обострились отношения родов Беневьенто да Димитреску: всё винит пан Виктор в смерти сына своего вдову проклятую, ведьмой её да колдуньей называя, однако ж доказательств тому найти не может. Давно уж в деревне известно, что будто б пани Димитреску Сашку Беневьенто жизни лишила: как бегал тогда Виктор по деревне, правду глаголя, так многие на барыню ополчились... до голодомора первого: как жрать стало нечего, так все благодетельнице богатой в ножки пали, только б хоть 10 леев серебряных в долг дала; пожалела всех Альсина по доброте душевной да денег раздала, только вернули их все с процентами, чтоб убытку ей не было. А отец отчаявшийся всё правды своей да доказательств честных ищет, а сам и не признаёт вины своей, всё ж не своим умом Александр покойный к вдове друга своего старинного пошёл. Да и как же ж уж спустя 25 лет правду найти, ежели нет свидетелей кроме слуг пани богатой да никаких вещей возле замка готического не оказалось, потому как сумели слуги бутыль вина фряжского к речушке мелкой закинуть да спалить в костре меха овчинные, к тому ж убрали они снег кровавый, чтоб совсем уж подозрений не осталось. Слугу того, что по неосторожности своей сумел Сашку жизни лишить, барыня с Богом подале от деревни отправила, чтоб по пьяни не стал он околесицу нести. Да и кто ж Виктору поверит, ежели видят все, как творит Альсина дела благие: детушек-сироток она в дома барские пристаивает, сама частенько с ребятишками чужими возится да особо важно для крестьян было, что построила она в деревушке глухой церковь деревянную, крестом золотым увенчанную, куда всякий на богомолье ходит. Носит она имя Феодота (Богдана) Адрианопольского, даже икона здесь своя имеется, а главный тут — батюшка Иов, какого Димитреску из Брашова привезла, почитание обещая. И мало уж помнил кто, что раньше на месте этом особняк родовой стоял, в каком жили Димитреску румынские. Вообще никто уж и Богдана Димитреску не помнил — последнего прямого потомка Чезаре Димитреску. Как ушёл он в монастырь, так все и позабыли его, будто б и не было вовсе. Однако ж долго ещё Богдан после смерти сына прожил — 15 лет. Всё ж сообщили об том невестке его да та схоронила его по обычаям православным, подле супруги Бьянки да детушек его похоронив. Одна сношенька его хоронила, никто не явился, от того и горько ей стало, что позабыл люд о человеке таком хорошем. Да Виктор и в том вину её увидал, будто б сама Альсина в монастырь дальний съездила, свёкра убила да теперь схоронила. А что толку ей Богдана убивать? Не соперник он ей да не враг, сам же имущество огромное да фамилию родовую ей отдал. И всё ж, состоя с Виктором Беневьенто во вражде кровной, была Димитреску благосклонна к супруге его Ирине да дочкам его Донне и Энджи — все они жертвы тирана сумасбродного, какой сына своего единственного на погибель верную отправил. Да и Бог с ним, давно уж пани дружбы с ним не ведёт, виня во всём слабоумие старческое, всё ж поболе 60 лет ему уж был, а всё ту да же!       Помимо нападок барских да бесплодия бабского, появилась у Альсины проблема странная, какой никто решение найти не может, лет в 20 случилось то: стали у Димитреску пятна странные на теле появляться в местах незаметных, кожа отончала больно, что всякий порез неделями не заживает, плечи пузырями мелким покрываются, частенько в обмороки падает, пульс порой аж в ушах слышно, зрение её подводить стало, потому читает она в очках италийских, какие она в дар от купцов заморских получила; пронзают живот её боли резкие, какие начинаются резко да заканчиваются неожиданно; часто кажется ей, что будто б ноги ей жжёт да пятки покалывает, при чём без причины всякой. Сколько не старались лекари, а всё одно — не могут они понять, что за недуг мучительный с барыней приключился. Однажды пытались они ей кровь пустить, да опосля остановили на силу, чуть не потеряли олухи паночку прелестную. Думалось Альсине сначала, что отравили её, однако ж не может яд так действовать долго, давно б уж со свету сжил; на порчу она подозрения делала, потому как есть у неё враг, какой всякий способ ищет, чтоб отомстить за смерть сына своего, наверняка готов он пойти супротив воли Божьей. Да и думалось Димитреску, что это смерть косой своей наточенной подле неё размахивает, всё ж недолго матушка её прожила, авось и ей пора, зажилась, хотя померла Илона от родов тяжёлых. Авось и наказание ей это было за убийства Стефана, Людмилы да Александра, однако ж те грех большой совершили, за то и убиты были, лишь тем себя румынка и утешала. Как при смерти она лежала, так камеристка верная за батюшкой бежала, а тот икону православную приносил, молитыы тихие читал да отпускало Аленьку, когда она уж с жизнью своей прощалась. Да и боязно было Димитреску помирать — на кого она имущество всё оставит? Разбазарят ведь, ежели только родственник дальний не найдётся. Да и братцу своему она ничего завещать не может: как помер батюшка их родной, так мало они общаться стали, только на годовщины кончины Мирчиной собирались за столом трапезным, однако ж в тишине полной, поскольку нечего друг другу сказать было. Не было у пани обиды на брата младшего, а тот от одиночества своего мысли дурные гонял, потому к выводу единому приходил — сгубила сестра старшая батюшку родного откровениями своими. Чем больше времени шло, тем дальше друг от друга родственниеи кровные отдалялись, что годы последние праздники всякие они раздельно праздную, так им тише да спокойнее, чтоб глаза не мозолить. И вовсе уж не думала Димитреску, что последнюю связь родственную она с Хайзенбергом теряет, со всех сторон она врагов нажила: где ненароком, где по глупости, а где и причины она не видела да вины своей. А ежели так, то будет она, как свёкор её — никто на похороны не явится, благо хоть у Богдана она была, а Альсину кто схоронит? В яму погребальную сбросят да забудут о Димитреску, как о сне страшном.       Прошёл у Альсины Димитреску день сегодняшний в делах да заботах: приняла она у себя просителя очередного, долги с должника злостного стребовала, вновь за пяльцами вышивальными сидела да получила весть из Московии дикой, что убит по приказу царя Ивана Васильевича брат его двоюродный Владимир Андреевич Старицкий, правда противоречивы донесения политические: италиец ей написал, что  казнили Владимира через отсечение головы, а шляха польская доносит, что будто б зарезали князя удельного; помимого того нашла и записочка мелкая, что будто б опоили Владимира Андреевича ядом смертельным, да не абы кто, а брат его двоюродный Иван Васильевич. Потому теперь сочла Альсина, что отдохнуть ей надобно: сидела она в опочивальне своей в кресле мягком, что пред камином горящим стояло, обряжена она была в сорочку ночную, локоны длинные грудь закрывали, нога на ноге лежит мирно да на кончиках пальцев обувь домашняя висит, покачиваясь легонько. Держит Димитреску в руках своих изящных книгу занятную от автора италийского Андреа Альчато — «Emblematum Liber», в 1531 году написанную, где эпиграммы собраны на добротели да пороки современников его. На подлоконике плоском был бокал хруситальный, в каком плескался напиток оливково-жёлтый да имбирём чуть горковатым пахло, однако ж помогал отвар этот от боли головной да от того спазмы всякие из тела уходили, что даже живот не болел да состояния полуобморочного не было. Темно уж за окном было, наверняка люд деревенский спать лёг, потому как рано по утру им вставать да делами заниматься. Да и прислуга замковая уж ко сну готовится, не спит одна только камеристка верная — Катерина. Померла Флорика преданная семь лет назад, а на место её служанку поставили, какая Альсине при родах руку держала. Умела Катерина тайны хранить, за то и ценила её Димитреску, всё ж единственная она уж осталась, кто ведал, почему пани прехорошенькая вдовой бездетной стала, потому как в деревне молча устояла, что убили Стефана завистники его давние, а вдовушка его от переживаний бесконечных плод потеряла. Остальные слуги уж померли али отослала их румынка подальше отсюда, чтоб потом шантажа ей не было от челяди нижней. Всё у Альсины под контролем строгим было, как некогда у гувернантки её Эржебет, какая тоже уж в земле сырой лежит. Бывали моменты такие, что задумывается Димитреску, как хотела б она в лета юношеские вернуться, когда легко всё было да не она судьбу свою вершила... авось родилась бы дочка её, ежели б не стала она к дверях закрытыми кидаться, а сразу б по лестнице вниз побежала... да поздно об том думать, всяко и на ней, и на муже её вина имеется. Да и мечтала пани знатная, чтоб подошёл к ней мужик крепкий, до хруста б плечи её хрупкие сжал, локоны назад окинул, к шее б носом прислонился да прошептал «Люба ты мне, душа моя!», да чтоб нежно и с чувством, а не как муж прежний с похотью звериной. Какая баба о таком не мечтает? Жаль только, что не сыскать уж мужиков таких! Упущен шанс на счастье бабское, поздно ей и матерью, и женой становиться. Однако ж сейчас все думы её на книгу были пущены, потому как не хотелось ей вновь одно и то же предложение по сто раз перечитывать. И только хотела барыня страницу перелистнуть, как вдруг в тишине ночной раздался стук робкой в дверь дубовую.       – Войди, – не отрывая взгляд от книги, велела Альсина.       В тишине полной, едва камином нарушаемой, приоткрылась дверь тяжёлая да вошла в опочивальню женщина, что ровесницей барыне была: фигура у неё приличная — не худая, не толстая, глаза карие, почти чёрные, что зрачков не видать. Волосы тёмные в косу собраны да приглажены сильно, что будто б кожа на лбу натянулась да того гляди лопнет. Сложила она руки в замок да реверанс сделала на манер европейский, как того пани знатная желала. Было на женщине платье манера европейского из льна плотного с вышивкой гранатовой да нитью серебряной, какое ей хозяйкой за службу верную подарено было. Всем в замке жещина эта известна — главная камеристка Катерина. Лишь за то она пост такой высокий получила, что во время своё руку барскую при родах держала, молоденькая она тогда совсем была да несмышлёная, однако всеми силами своими помогала. Как Людмила померла при обстоятельствах загодочных, так на место её Флорику поставили, что некогда пану Богдану да пани Бьянке служила, за то у пани Альсины уважение имела. Не стало камеристки второй, так свалилась на Димитреску задача новая — камеристка ей нужна, нельзя хозяйство без присмотра оставлять, однако ж не было на то кандидаток достойных, никто так не выслуживался пред ней, как Людмила и Флорика, покуда не заприметила барыня девку одну да вспомнила, что та при родах тяжёлых ей помогала — Катерина. Назначили её камеристкой главной, а та поклялась, что верой и правдой барыне своей служить станет да не выдаст тайн её, даже крест на том поцеловала. И правду сказала Катерина — уж 7 лет она Альсине служит, а всё ещё не знает никто, как румынка дитя своё потеряла.       – Пани, – окликнула Катерина хозяйку свою.       – Что-то стряслось, Катерина? – спросила Альсина.       – Пани, гость к вам, – ответила камеристка.       – Какой гость, Катерина? – удивилась Димитреску да на часы голландские глянула. – В своём ли он уме? Уже половина одиннадцатого, а я уж после семи часов посетителей не принимаю!       – Что ж поделать я могу, пани, ежели настойчиво просятся? – пожала плечами служанка.       – Ежели это пан Виктор, то вели взашей гнать, не до него мне сейчас, – сказала пани да глоток напитка имбирного сделала.       – Так там не пан Виктор, а баба какая-то в платье добротном, будто б видела я его где... – сказала Катерина.       – Баба в час такой? – поразилась Альсина. – Чего ж ей надобно?       – Говорит она, что видеть вас желает да причину визита своего только вам одной поведает, – ответила камеристка. – Я её расспросами пытать стала, а она будто слабоумная талдычит: «С пани я разговаривать желаю».       – Имя она своё не называла? – спросила Димитреску. – Авось долги пришла вернуть?       – Говорю ж я вам, что не отвечает она на вопросы мои, с вами наедине говорить желает, – ответствовала служанка. – Пускать велите али от ворот поворот дать?       – Ох, не ожидала я гостей в час такой... – засуетилась пани, локоны свои поправляя. – Вели пустить... да ножичек мне принеси, авось защита мне пригодится.       Кивнула Катерина да за гостьей поздней направилась. В голову Альсине прийти не могло, кто в час сей поздний наведаться решился. Ежели б кто из паночек это был, то сразу б их камеристка главная узнала, а тут личность незнакомая. Не стала уж Димитреску книгу в руки брать да напиток имбирный трогать не стала, всё равно подостыл он уже. А впрочем, какое дело ей, кто явился? Авось проситель очередной станет оды возвышенные об уме да красоте её слагать, только б денег побольше получить? Другое страшно — намерения дурными оказаться могут, благо продупредила она Катерину верную, чтобы та ножичек кухонный принесла, только б незаметното сделала, ума на то много не надобно. Шибко задумалась женщина, о госте думая, как вдруг послышался за окном удар резкий, будто что на подоконник рухнуло. Обернулась румынка да увидала за окошком ворона чёрного, что пристроился удобно да на хозяйку замковую глядит. Подняла румынка ручку тоненькую да знаменем крестным себя обвела, всё ж верит она в приметв народные. А как не верить, ежели и батюшка, и матушка померли после того, как птицу в стекло врезавшуюся в руках подержали. Не любит Альсина птиц, корольков особо, потому велит их чем угодно от замка своего гнать... ежели отыскать сумеют. Долго ждала Димитреску гостью незванную: приоткрылась дверь дубовая да вошла Катерина, а вслед за ней женщина незнакомая. Не видать лица её из-за капюшона широкого, только концы прядей блондинистых на груди лежат, руки у неё изящные да пальцы тонкие, талия осиная, бёдра женщины нерожавшей, а ноги не разглядеть от платья длинного... да то добротным было: ткань льняная цвета чёрного, горло закрыто да рукава до костяшек пальцев самых опускаются. Подошла камеристка главная к хозяйке своей да якобы что-то на ухе ей шепнула, а сама положила на подлокотник её свёрток цвета сливочного, в какой нож был запрятан.       – Благодарю, Катерина, можешь идти, – сказала Альсина, свёрток заприметив.       – Ваша воля, пани, – поклонилась ей Катерина да из покоев удалилась, да недалече, а лишь подальше от двери, чтоб чуть чего барыне помочь.       – Что ж, не скажу я, что гость вы жданный, в расплох вы меня застали, – сказала Димитреску, на гостью глядя. – Я уж ко сну отойти хотела...       – Не отошли б вы, пани, – смело заявила гостья незванная. – Всё одно б поспали часок да в окно смотрели б, рассвет ясный встречая.       – Что за вздор?! – возмутилась пани. – Я пустила вас в замок свой в час поздний, а вы ещё дерзить мне смеет?!       – Так не я ж разговор наш со слов высокомерных начала, – в голосе незнакомки не слышались нотки сожаления или оправдания.       – Потому как я в час сей поздний делами барскими не занимаюсь, только отдыхаю пред сном грядущим, – сказала румынка.       – Так не затем я к вам пришла, чтоб денег да почестей просить, – сказала гостья незванная. – Даже б сказала, что я вам поболе нужна буду, нежели вы мне.       – Это ж с чего бы? – усмехнулась Альсина. – Не бедствую я, сами поглядите, что из хрусталя пью, книги заморские читаю да обряжена в наряды шёлковые.       – Вы богаты, спору нет, – согласилась незнакомка. – Да всё ж несчастны вы душой, пани.       – Вы по чём знаете? – изогнула бровь Димитреску. – Я доселе вас не видала, потому мало стану рассказам вашим верить.       – Я прошлое до колена десятого увидать могу да судьбу вашу рассказать, – тоном серьёзным сказала гостья нежданная.       – Не иначе цыганка? – посмеялась барыня.       – Цыгане всё за золото делают да редко когда правду скажут, – парировала незнакомка.       – Нет, и слушать я того не стану, подите вон, – сказала румынка да сделала пальцами жест характерный.       – А ежели я такую правду скажу, что уверуете вы в силы мои? – предложила гостья.       – Что ж, рискните, давно я от души не смеялась, – позволила хозяйка.       Подошла к Альсине незнакомка да подле неё в кресло села. Не сняла гостья незванная капюшон свой, едвв лишь лик подняла, что нос её светлый виден был. Взяла незнакомка Димитреску за руку изящную да даже не глянула на неё, просто сжала, будто б связь с разумом её искала... да то ей не нужно было, и без того она от самоуверенности своей всё ведает. Как бы не глумилась румынка над гостьей «юродивой», однако ж по руке её прекрасной пошли ощущения такие, будто б скачет по ней кузнечик озорной, особо по местам тем, где пятна незаметные были да порезы незаживающие.       – Матушка ваша в родах тяжёлых скончалась да велела вас Альсиной наречь, – сказала гостья, в точку одну глядя.       – Вся деревня об том знает, что без матери я росла, – спокойно сказалв Альсина.       – Как 3 года вам стало, так женился батюшка ваш на женщине другой и та от него сына понесла... Карлом нарекли, – продолжала незнакомка.       – Об том поколение старше ещё помнит, – как-то ухмыльнулась Димитреску.       – Хм... – задумалась женщина в капюшоне. – Не полнородная вы Димитреску, лишь жена потомка Чезаре Димитреску — Стефана.       – Кому надо, тот то и вспомнить может, – пожала плечами барыня.       – Что ж... – чуть рыкнула от негодования гостья. – Свекровь ваша через месяц опосля свадьбы вашей померла.       – И об этом многим известно, – румынка будто хотела раздавить её самоуверенностью своей.       – И вскоре вы узнали, что беременны, – продолжила незнакомка.       – Можно что-то по-существеннее? – устало спросила Альсина. – Пока не сказали вы ничего такого, что могло меня в силу вашу уверовать.       – Ваша воля, пани, – сказала гостья. – Муж ваш жесток к вам был: бил, оскорблял, глумился над телом вашим беременным... сына хотел... Владом желал наречь...       – В-верно... – едва наклонила голову Димитреску.       – Первый раз ударил он вас опосля того, как свекровь ваша померла, – поняла незнакомка, что беседу завела нужную. – Пощёчину дал, а потом силой вас взял... Частенько он так делал, потому забеременели вы вскоре.       – Стало быть насилием дитя зачато, а не любовью... – прошептала себе под нос барыня.       – Любил вас муж, однако ж как собственность свою, – сказала гостья. – Ревновал он вас дико, потому и колотил без причины всякой, верны вы ему были.       – То правда... – сказала румынка да шею потёрла.       – Середина октября... – продолжила незнакомка. – Торжестао было...       – Ну об том многие паны мололые помнят, – сказала Альсина да руку свою выдернула, с кресла встала да к окну отошла. – Ничего дельного я от вас не услышала, потому напрасно лишь время потратила, всё это у люда деревенского выспросить можно, особо у стариков, какие меня девицей юной помнят.       – Торжество это помнят... – согласилась гостья, едва капюшон назад отодвинув, что нос целиком показался. – Однако ж только вы да камеристка ваша Катерина правду ведают... да и она не всему свидетель...       – Довольно! – осекла её Димитреску.       – Муж ваш с пьяну двери все запер да к вам в опочивальню пришёл, – не унималась незнакомка. – Разговор меж вами грубый был: винил вас муж в отношениях с братом вашим, покойным Александром Беневьенто да Сальваторе Моро. Скажете не права? Кто ж мог ещё кроме вас да мужа вашего разговор этот услыхать, ежели прислуга вся ко сну отходить собиралась, никого на этаже вашем не было.       – Правда ваша, было то... – заметно занервничала барыня.       – А потом обвинили вы его в том, что танцевал он да лобызался с девками порочными при жене живой, – нагнетала гостья. – За что пощёчину получили, а вы в ответ толкнули его, потому из спальни выбежали... Кто ж такое увидеть мог?       – Н-никто... – заикалась румынка, будто прошлое на неё давить стало.       – Двери все заперты оказались, потому на лестницу вы побежали, на помощь слуг своих надеясь, любы вы им были за доброту свою, – сказала незнакомка неугомонная.       – И что же дальше было? – со страхом спросила Альсина.       – Настиг вас супруг на лестнице самой, остановить хотел, чтоб не голосили вы, потому за волосы ухватил да силу не рассчитал...– продолжила гостья. – Куборем вы с лестницы покатились, что вызвало у вас роды преждевременные. Катерина, камеристка ваша, вас за руку держала. Разрешились вы от бремени к утру самому... дочкой мёртвой, за что гнев мужа своего снискали: сына он хотел, наследника себе, а дочь, по убеждениям его мужицким, не от него зачата была. Но его это ребёнок, не было у вас мужиков других. Разве б могла камеристка ваша верная рассказать мне такое, зная, что розгами отходить могут?       – Верна мне Катерина, не могла... – сдалась Димитреску да руками изящными живой свой накрыла, будто дитя там, какое защищать нужно от напастей всяких. – Прошу вас, не бередите вы рану мою...       – Не стану, одно лишь скажу — заслужил муж ваш смерти своей собачьей, – сказала незнакомка. – Ведь в деревне верят все, что потеряли вы дитя своё от переживаний по смерти супруга любимого. А это вы ведь саблей его господарской зарубили, опосля того, как он дочь вашу погубил да локоны длинные отсёк... Об подробностях сих только вы знать и можете, ни Катерина, ни даже брат ваш. Я б такое и во сне бредовом придумать не сумела б.       – Ваша правда, – сказала румынка да ощутила, как по щеке слезинка одинокая течёт. – Моя Илонушка... единственная отрада б могла быть в жизни моей...       – Настолько любили вы её, что хоронить запрещали, – сказала гостья. – А камеристка ваша первая схоронила её без воли вашей, за что убили вы её ножом кухонным.       – Имя Илона будто б несчастливое в жизни моей... – сказала пани да к стеклу оконному лбом прислонилась, только б не разрыдаться. – Что матушки я в лета младенческие лишилась, что дочери своей живой не увидела...       – Не имя несчастливое, судьба так сложилась, – пожала плечами провидица.       – Когда ж она ко мне благосклонна будет? – шмыгнула носом Альсина, живот наглаживая. – Я ж всего лишь счастья бабского хотела: муж да дети, а сама живу жизнью мужицкой: дела решаю да главой рода являюсь.       – Имя у вас сильное да и под звездой вы такой родились, матушка ваша того у Бога молила, чтоб характер ваш крепок был да сломать вас невозможно было, – сказала гостья.       – Уж не верю я в милостью Божью, всё он у меня отнял: матушку, свекровь, мужа, дочь, свёкра, отца... брата, – впервые за лета многие ощутила себя Димитреску слабой такой.       – Видимо Бог нам с вами не помощник, я уж тоже веру всякую утратила, – насколько б холодна незнакомкв не была, однако ж и ей жалко вдову бездетную стало.       – Как зовут вас и кто вы? – спросила пани, на подоконник оперевшись, потому как в животе у неё покалывать стало.       – Достаточнн того вам будет, что Мирандой меня зовут, учёная я, – ответила Миранда. – Остальное со временем сами узнаете.       – Что вы за правду эту хотите? – спросила румынка, а сама слёз своих остановить не может.       – Нужна мне лишь благосклонность ваша, – ответила учёная. – Готова я вас от печали излечить, а вы мне защиту свою дадите, потому как понять должны, что ежели баба наукой занимается, то все ведьмой её нарекают.       – Понимаю, – сказала Альсина. – Что угодно за правду свою просите.       – Мне и ножичка этого хватит, – сказала блондинка, на свёрток глядя, в каком нож лежал. – Это ж для меня припасено, чтоб защититься вы могли.       – Забирайте да идите, одна я побыть желаю... – слабо прошептала Димитреску.       – Ваша воля, – пожала плечами Миранда, с кресла встала, убрала свёрток цвета сливочного в руках длинный да к двери направилась.       – Одно лишь спрошу... – вдруг сказала барыня. – Ежели б не упала я с лестницы, то смогла б я родить?       – Да, – честно и спокойно ответила учёная. – Большая у вас была сила детородная, что с возрастом угасла. У вас была бы дочь. Потом сын. Ещё сын. И ещё один сын. У вас было бы 7 детей — 5 сыновей и 2 дочери. Будь умнее супруг ваш, то нянчили б вы сейча внука своего первого.       – Благодарю вас за утешение печали моей, – сказала румынка.       – Я завтра ещё приду, наверняка нужна буду, – кивнула учёная.       Вышла она из опочивальни барской, что вскоре на Катерину наткнулась: недоверчив взгляд её был, но не интересовало то ведунью, какая и сама не понимала, как прошлое увидала... авось как с Бернадетт покойной это случилось: девка имена ей называла, а она человека этого пред глазами своими видела, да тут дело другое — держала она за руку Альсину эту да вся судьба её как на ладони была, а потом уж говорила Миранда лишь то, что в памяти её крепко засело, то есть правду всю, стало быть не напрасно она тогда лики покойников увидала, когда Бог Чёрный силу ей свою даровал. Не сняла учёная капюшон свой, а лишь взглядом очей голубых камеристку главную окинула да восвояси направилась, короток разговор с барыней стался, хотя обычно таким он и бывает. Как скрылась гостья незванная, так сразу Катерина к двери опочивальни барской подошла, чтоб ежели чего хозяйку расспросить да остановить незнакомку строптивую. Приоткрыла дверь Катька да... душа её бабья сжалась: лежит Альсина на постели своей холодной, рукой одной живот обнимает, словно плод там, а другой подушку к груди прижала, шепча потихоньку: «Илонушка... девочка моя...». Как горько да больно то слышать было, у всякого душа сожмётся. Всё у Димитреску есть: богатства несметные, уважение люда простого, связи заморские, а всё одно — несчастна жизнь её личная: ни мужа, ни детей, давно уж ей лекари сказывали, что больно долго терпит она да мужика достойного ждёт, потому совсем уж скоро силв детородной лишится... ежели сейчас уж она не иссякла. Уж и не знала камеристка главная, что сказала барыне незнакомка эта, а всё одно лезть она в то не стало, как предшественница её, Людмила, делала. Прикрыла Катерина дверь дубовую, что неслышно было, да в опочивальню свою пошла, давно уж ко сну отходить надо, вставать ей завтра рано да за дела приниматься. Не заметила её вовсе румынка, всё о своём плачет: клялась она себе, что не станет она слёз лить пред людьми чужими о судьбинушке своей несчастной. А всё одно, куда не плюнь — везде напоминание о дочери покойной, какую по пьяни своей Стефан загубил. Дурно Димитреску сделалось, будто кто сердце её в кулак крепкий сжал да трясёт что есть силы, только б раздавить поскорее. Задыхается она от слёз своих, сердце в горле клокочет, что дышать не можно... да не хочется вовсе, хоть яд пей, чтоб прекратились мучения эти, нет сил у неё одиночество это терпеть? Чем же ж она Богв провинила, что с рождения самого забирает он у неё людей близких? За что крест ей сей великомученический? Как пройдёт по деревне барыня богатая, так все ей обзавидуются: обряжена она в мехв соболиные, в шапках перья фазановые, пальцы перстами драгоценными обвешаны, в годы свои выглядит она роскошно... а всё одно — завидует Альсина жизни бабы крестьянской: всё за неё мужик решает, а она дела домашние ведёт да детушек рожает. Как ни пройдёт Димитреску мимо двора какого, а там не меньше пяти ребятишек бегает, все дружные такие, не страшны им тяготы бедностные. Всегда бедный счастливее богатого бывает, вот и барыня исключением редким не стала. Страшно, больно, жалко ей себя безумно, а ничего она поделать с собой не может, вот и сейчас слабину дала от воспоминаний ужасных. Всё живо было в памяти бабской, будто пред глазами жизнь замужняя пронеслась. Ежели б только возможность была дитёнка заиметь, то всё б на свете она сделала, страсть как хочется матерью быть! А пока один ей удел — в подушку по ночам плакать, дочурку свою вспоминая.       – За что, Господи? – шептала Альсина, икая от рыданий своих. – Уж не знаю я, пред какой иконой стоять да утешения себе вымаливать. Богатств ты мне золотых дал, а душу пустой да сиротской оставил. Ежели б только могла я, то окружила б дитя своё заботой невиданной, всякому на зависть будет, женихи да невесты б в очередь выстраивались! На что мне жизнь эта, ежели пуста она да смысла никакого не имеет?       Не могла Димитреску с собой справиться, долго она терпела да слёз не показывала, в теперича поток их сдержать не может. Не жизнь это, а мука настоящая, пытке подобная. Да крестьяне деревенские посчастливее её буду, в бедности век свой живя, однако ж хоть детишки у них есть. Всегда барыня в детях отдушину видала, однако ж сама бездетна была, нет ей счастья бабского, живёт она жизнью мужицкой, какая ей судьбой намечена и нельзя слабину проявить. И не знает румынка, как утешить себе. Была б у неё дочка маленькая: подошла б она к матушке своей, на постель подле неё б легла, по волосам ласково погладила да прошептала: «Не печалься, матушка, я у тебя есть». И боль всякую как рукой б сняло, ан нет, нет ей утешения в лета её немолодые. И как осторожно держит Альсина руку на животе своём, на каком уж и следа нет от беременности прежней... а так хотелось бы, чтоб дитятко там ютилось. Да и батюшка её со свёкром внука своего первого не увидели. И неужто правда могла она семерых детушек выносить? Эх, Стефан, что ж наделал ты?! Переждал бы год-другой, так сына б заимел долгожданного, а за ним ещё четверых... Аж горло от боли той пережимает! И ребёнка муж покойный сгубил, и счастье её бабское, проще какого и быть не может. А за что страдания её такие? За то что Господь их дочкой наградить хотел, как желала того пани молодая? А ежели б был Стефан помудрее, то были б у них сыновья-красавцы, какик хочешь имена им давай: хоть Влад, хоть Александр, хоть Мехмед... хотя ненавидел воевода покойный турок проклятых. А сама б Альсина дочерьми занималась, Илоной и Бьянкой, в честь матерей её обеих названных — одна родная, другая крёстная. Воспитала б она из них девушек достойных, за какими б очередь из женихов знатных у врат замковых стояла. Глядишь, уж внука б ей народили... да Сашка Беневьенто жив бы остался, авось совсем иная у Донны да Энджи девственных судьба сложилась. Да что толку прошлое бередить, ежели воротить его невозможно? На то оно и прошлое. Не заметила Димитреску в раздумиях своих печальных, как сон её одолевать стал. Прикрыла румынка глаза осоловелые, прижала к груди подушку перьевую да засыпать стала, разум свой от дум дурных освобождая.       – Хоть во сне с тобой повидаться, ангел мой, – прошептала тихонько пани да спать завалилась.       Долго Альсина во сне пребывала, однако ж лет сколько прошло, а всё реже она Илонушку свою видела, только три девчушки озорные вокруг неё вьются да кричат: «Матушка, не горюйте, мы у вас есть!». А кто ж эти «мы»? А Бог его знает! До полудня проспала Димитреску уставшая, небось там за воротами замковыми народ голодный да бедный собрал, оды во славу барыни богатой сочиняя. Да всё ж стала Димитреску просыпаться не от лучей солнца октябрьского али гомона крестьянского, а от того, что дышать ей больно трудно стало да под носом от холода осеннего подмораживает что-то. Слабость была в теле у румынки, потому едвв подняла она ручку свою изящную, чтоб слёзы засохшие утереть, да глаза открыла: едва на кончиках пальцев тонких вода солёная была, а вот на ладони с края левого, потому как рукой правой она капли засохшие утирала, пятно красное оказалось, свежее верно. Провела пани ладонью под носом своим да поглядела: уж труда ей не составит кровь алую от ещё жижи какой отличить. Да и что ж под носом окромя крови оказаться может? Дыхание у Альсины в груди смёрло, ни носом, ни ртом она дышать толком не может. Ох, как недобро в животе закололо, что аж сердце защемило.       – Катька! – прокряхтела Димитреску, что даже кто б рядом в постели с ней лежал, не услышал бы.       Так вот и помрёшь в постели от кровоизлияния проклятого, благо хоть кровопускание ей уж не делают, как свекрови её покойной. Лежит румынка на кровати своей, да уж от боли кататься не может, совсем она силы на то не имеет. Хоть механизм ей какой придумай, чтоб над кроватью верёвочка висела: дернёшь за неё, так по замку всему звон колокольный разноситься станет да поймут люди служилые, что помощь барыне их нужна. Слабость у Альсина появлялась, голову ободом словно то жар палящий, то холод морозящий охватывает! Что ж за напасти ей такие судьбой придуманы: то жизнь бездетная, то муки постоянные? Хоть бы в этот раз... не спали, больно устала она от доли своей бабской. Едва услыхала Димитреску, что вновь на подоконник её упало что-то с грохотом резким, от зрения слабого да лучей солнечных, едва она силуэт вороний увидать сумела, как вчера было, когда Миранда эта к ней вчерв явилась. Стало быть близка смерть её долгожданная. И как назло только помереть соберёшься, так сразу всем нужна она становится! Послышались за дверью шаги скорые да стук настойчивый раздался, на какой румынка и ответить не сможет.       – Барыня, проснулись вы али спите ещё? – послышался голос Катькин.       Не ответил ей Альсина, потому как слабость её одолела: то в животе боль колющая, то в голове жар да холод, то дышать нечем... а кровь из носа так и хлещет, что уж подушку она всю залила. Так ко всей боли этой ещё и камеристка главная в дверь стучит, будто дятел лесной! Сказала б ей Димитреску слов ласковых, да язык онемел словно, совсем сил у неё не осталось. Вдруг открылась дверь дубовая да шагом тихим Катерина вошла. Не хотела она нагоняй барский получить за сон испорченный, потому подошла тихонько к пани богатой, из-за спины на неё глянула да... дрожь её одолела: глаз Альсина открыть не может, дышит с хрипом надрывным, из носа кровь алая потоком неостановимым хлещет, вся свернулась барыня, как от болей в животе, да уж бледнее обычного она сделалась.       – Пани, худо вам? – замешкалась камеристка главная да по лбу себя стукнула. – Да чего ж спрашиваю я, ежели сама всё вижу?!       Подорвалась Катерина с места своего, оборки платья пышного подбирая, да за лекарем побежала. Уж тоже в замке лекарь другой появился: была Лина — лекарша деревенская, а теперича выписала себе барыня лекаря заморского — Исидоре Луиса Рантало, какого тут попросту Сидором кличут; поначалу обижался немец на имя этого, а потом и свыкся вовсе, главное, что Альсина его правильно называет. Родом он из Испании был, а везли его сюда в телеге обычной, на какой велено было виноград в замок доставить. Говорил он по-румынски худо-бедно, однако ж не потому Димитреску привезла его в глушь эту, другое тут дело: Исидоре — помощник ближайший учёного испанского Мигеля Сервета, того самого, что малый круг кровообращения описать смог, к тому ж знаком Рантало с трудами учёного италийского Маттео Реальдо Коломбо, какой открыл кровообращение лёгочное да одним из первых секель бабский описать смог. Да что Сидору от этого толку? Лишь в теории он всё то поведать может, а на практике никак понять не может, почему что не делай — идёт кровь у барыни да не останавливается? Уж чего он только не пробовал: и лекарства горькие, и прогулки долгие, и кровопускает безостановочное... а всё одно — пришёл он к медецине народной, что поразило его безмерно: нет такого в Европе Западной, всё чем-нибудь да лечат, а тут должен он отвары крапивные банками варить да хозяйку свою ими потчевать. Пока добежит за ним Катька, то Димитреску трижды уж кони двинет... а всё это наблюдал ворон чёрный, что будто шпионить сюда послан, а кем — дело ясное — Мирандой, уж больно всё она о жизни барыни богатой знать хочет, чтоб в доверие втереться. Каркнула птица бесовская, с хлопком громким крыльями взмахнула да в лес бескрайний устремилась к хозяйке своей.       Во время то, пока Альсина кровью истекает да с жизнью проститься поскорее желает, была Миранда в пещере своей лесной да в ус не дула. А чего ж ей теперь горевать? Видать, налаживается жизнь её: платье она себе да обувку богатую заимела, силы свои на Альсине испыталась, так теперь ещё и ножичек удобный с салфеткой атласной получила. Теперича кинжал ей нужен для защиты только, а ножичком таким столовым можно и тела бездыханнын вскрывать. Поняла учёная, что ведениями своими правдивымм зацепила он паночку гордую да видать стойкость её надломила, раз аж слёзы она горькие полночи лила. Одного лишь девица понять не могла: это ж насколько дурой быть надо, чтоб побои тяжёлые да оскорбления грубые терпеть? Неужто не додумалась Димитреску эта, что хоть кому, но донести надо правду горькую, что муж её — тиран жестокий да изувер безжалостный? Да всё ж понимала Миранда, что времена тогда другие были: раньше баба и слова своего сказать не могла, а уж теперича и государствами они правят, как Елизавета Аглицкая, да интриги свои плетут, как Нурбану Султан. Да и сама Альсина видать баба не глупая, раз за лета прошедшие богатствв свои преумножила да уважение крестьянское заимела, да не жестокостью, а добротой своей душевной да подарками богатыми. А у учёной что для того имеется? Бог Чёрный, каду, кинжал, нож да записи порванные? Нет, надобно ей для начала себя в порядок надлежащий привести да пещеру свою глубокую обустроить, а Димитреску тому помощником и станет, главное ей в доверие втереться хорошенко, потому как ясно, что баба онв далеко не глупая, смекнёт, что деньги из неё волоком тянут, сама она то предлагать нужна, тогда уж и Миранду винить не в чем будет. А пока на время надобно опыты свои прекратить, лучше уж записи старые и новые перенести на бумаги заморские да в книгу единую собрать, чтоб потом по суме пузатой средь клочков не рыться. К тому ж давно уж слух по деревне пошёл, что люд простой пропадать стал: уж два юнца в лесу без вести пропали да юродивый оттудв не вернулся, в тут беда иная. Пошёл с утра мужик водицы из колодца набрать да баньку истопить: повесил он ведро железное на ворот колодезный да рукоять изогнутую крутить стал. Как отяжелело ведро, так стал стал его мужик подымать, а то не поддаётся: и так, и сяк тянул мужичина ведро своё железное, а оно обратно тянется... да до поры той, пока не оборвалась верёвка крепкая. Не долго думал мужик крестьянский: позвал он односельчан покрепче, опоясал себя верёвкой пеньковой да на дно колодезное полез. Как обомочил он ноги свои так обернулся... да как ошпаренный наверх забираться стал, будто чёрта самого увидел. Видение его и хуже того оказалось: достали это что-то со дна колодезного да жалеть Николая Вульпе стали — вытащили мужики крепкие из колодцв глубокого труп дочери его младшей — Бернадетт. Ох, как кричала да горевала мать безутешная, а Николашка себя винить стал, что дочь обидел. Да не могла сама девка такая жизнерадостная в колодце утопиться, помогли, иначе как объяснить теперь, что нагую её из колодца вытащили? Даже крест ироды сняли! Пообещал Николай награду высокую за душегуюв эдакого, какой посмел дочь его любимую жизни лишить. Потому и стоит Миранде притаится, всё ж боится она гнева людского, потому как защиты не имеет. Ей бы хоть Альсину эту обдурить да с поддержкой её народ простой воле своей подчинить, чтоб не бояться ей боле.       – Ах, до чего ж нож хорош! – хвалилась Миранда, ножик столовый в руках разглядывая. – Им и вскрыть удобнее будет, всё ж не легко камнем дыры в голове пробивать, а тут всё аккуратно сделать можнг будет. Много мне для опытов своих надобно, всё для блага людского!       Вдруг, послышался вдали голос звериный: то ли вой, то ли рык волчий, не понять толком, однако ж близко где-то, будто у пещеры рядом. Уж который месяц слышит учёная звуки эти звериные, а поискать выйти — страх её берёт, авось зверь этот в раза два поболе её будет, каким уж тут ножичком защитишься? Тут аркебуза с пулями свинцовыми нужна да чтоб побольше! Закатила глаза девица довольная да лик её негодованием великим искажаться стал. И ненадоело ль ему выть день и нощно? Всё воет и воет, спасу от него нет! И вот уж не до ворчания Миранде стало, когда услыхала она, как у входа пещерного ворон чёрный каркать стал, ясно стало, что к ней питомец её пернатый вернулся. Влетела птица бесовская в тупик пещерный да на выступ свой любимый села, где крылья сложила да на учёную уставилась. Вытаращила дева глаза голубые на ворона чёрного да... будто карканье его как речь человеческую понимала, всякок слово разобрать могла. Совсем она что ли умом тронулась? А ежели б и тронулась, то как бы сама она смогла речь вороную выдумать? Не сама ж она себе беды тяжкие выдумывает!       – Что Димитреску? – она чуть сузила глаза да в ответ ей ворон каркнул. – Кровь из носа остановить не могут? Да что ж она, дитё малое?       Замолкли Миранда да ворон чёрный, как услыхали, что Бог Чёрный надуваться стал, а зрелище то дико жуткое было, особо когда размером он стал с локоть бабский да вновь кормят его червями одними, а толку? Нет уж у учёной колб свободных, потому гибнут каду уродливые, как слизь их чёрная высыхать начинает. Да и в колбах они помирают, потому как негде им расти в стекляшке узкой, им бы банку какую что ли... Да где ж её взять? Недолго дулся Бог Чёрный: полилась из него субстанция чёрная, той подобна, какую Миранду тогда окутала да раны её исцелила. А ежели знак это? Не могут лекари замковые барыне знатной помочь, а тут она явится с жижей целебной, а ежели поможет она, то так и недолго в доверие войти. Ох, всё само к учёной в руки идёт! Подорвалась с места девица красная, взяла колбу с каду засохшим, крышку откупорила да вытрясла оттуда чудовище засохшее, что в горсть сыпучую превратилось. Протёрла она колбу обрывком платья старого да стала собирать туда субстанцию чёрную с запахом зловонным, что помочь должна пани умирающей. Закрыла Миранда колбу стеклянную да в рукав её запрятала, как ножичек столовый. Взлетел с места своего ворон чёрный да на плечо хозяйки своей уселся, стало быть доносчиком он её служит, правда вот одного ей мало будет, ещё ей нужна птица такая бесовская... да тот вопрос не стоит ножом острым, потому рано за решение его браться. Так и отправилась учёная в путь свой спасительный, всё ж много дело её благое стоить может.       Неспокойны дела в замке готическом: лежит на постели своей Альсина бледная, закрыты очи её зелёные, раскиданы по постели локоны вороные, уложены руки плетями слабыми, дыхание её хрипом сопровождается, пульс слышен слабо, а из носа кровь течёт алая. Привела Катерина Исидоре Рантало, в покои барыни своей да принялся тот за дело своё бестолковое: уж кружится он час целый над Димитреску умирающей, а толку от того никакого — лишь сумео он ей боли в животе унять отваром ромашковым, а кровь как хлестала, так и хлещет, даже хуже становится. То и дело утирает камеристка главная кровь барскую, однако уж тряпки чистые кончаются, а из носа поток не унимается. Всё крутится Исидоре вокруг барыни знатной да охами причитает, фразами на наречии родном бросаясь. То глаза он румынке откроет, то пульс слушает, то прикладывает он к груди её пышной трубку холодную да лёгкие слушает, то нос трогает, что пуще прежнего хлещет кровь алая... Совсем уж ничего Рантало понять не может, а всё по причине той, что не он находит единомышленников средь обитателей замковых: говорит он, что надобно волосом конским раны открытые зашивать, а нет, спорят кухарки простые, что льном али пенькой шить нужно; убеждает он, что надобно барыне давать благовония расслабляющие, чтоб боль снизить — порой соглашаются кухарки настойчивые, а порой готовят они на кухне отвары ромашковые, дабы попила пани знатная... а ежели от боли своей и пить она не может? Так и на то ответ находят слуги суеверные: прикладывают они Альсине ко лбу икону православную, молитву читают да кажись отпускает её боль нестерпимая... авось и сила убеждения такая. Уж как только не ругал дикарей этих испанец резкий, на родину уехать грозился... а уж кому он там сдался? Уж лучше здесь пусть лечит, чем всё подмастерьем у медиков великих быть. Да и ежели подумать, то не так уж и плохи советы слуг простых: помогают же Димитреску отвары травяные да молитвы святые, так чего ж не лечиться средствами этими? К тому ж неужто в Европе Западной лучше лечат? У них и льдом, и золой раны открытые натирают, и травами лечат... А ежели немцы умные такие, то чего ж не спасли они Генриха II, когда глаз его копьём проткнули? Да нет ещё силы такой, что глаз на место прежнек вернуть способна. Авось придёт ещё время, когда станут медики учёные и глаза, и кровь, и зубы менять, небось ни Исидоре, ни Катерина, ни Альсина даже до векв того не доживут. А всё ж как ни крути, а принёс с собой Рантало не только ящике с инструментами медицинскими, а ещё и банку отвара крапивного, какая кровь остановить может. Но без толку: уж и так, и сяк прикладывали пани к носу тряпки отваром вымоченные, а кровь как шла, так остановиться не может.       – Наш синёра весь красны́й и опухши́й, она плакаль? – спросил Исидоре, лёгкие барские слушая.       – Да, рыдала вчера ночью, – честно ответила Катерина, уж чуть ли не рукавом своим кровь Аленькину вытирая.       – Смею предполоши́ть, что слёзи — виновни́к, – размахивал рукавами Рантало. – Возможно, она плака́ль и у носу что-то лопну́ль, пошёль много кровь...       – Ни к чему мне, Сидор, догадки твои! – осекла его камеристка главная.       – Я не Сидор, я Исидоре! – разгневался лекарь.       – Ежели помрёт барыня, то вернёшься ты в Испанию родную, а мне потом место новое искать! – процедила сквозь зубы камеристка.       – О се́бе пече́шься? – насмехался над ней мужчина.       – Будто ты о судьбе своей не думаешь! – усмехнулась женщина.       – Я в первую очередь думаю о синёра... мне платят за это деньги! – важно сказал он.       – Лис испанский! – презрительео фыркнула она.       – Campesino! – по-испански выругался Исидоре. – Ты ужасный женщин, Каталина!       – Какая ж я тебе Каталина? – удивилась Катерина.       – А я почему Сидор? – парировал Рантало.       – Не могу я имя твоё запомнить! – пожала плечами камеристка главная.       – Это взаимно! – фыркнул лекарь.       – Ты б лучше пани нашу лечил! – бранила его камеристка да подала ему платок чистый. – На, вымачивай в отваре крапивном!       – Ты слепой или дура́? – возмутился мужчина. – Не видишь, что синёра это не помогать!       – Так предложи получше чего! – осекла его женщина. – Ты ж лекарь главный, за то и жалование немалое получаешь!       – Salvajes! – забубнил лекарь да стал вымачивать платок шёлковый в отваре крапивном. – Se tratan con hierbas! Podría también llamar a una bruja curandera o a un gitana anciana...       Недолго бубнил Исидоре важный: послышался за окном хлопок тяжёлый, от чего подпрыгнул да взвизгнул лекарь замковый, а Катерина креститься заполошно стала – ворон чёрный. Не боялся Рантало птицы этой, а вот камеристка главная больно суеверена была, потому напужалась она птицы бесовской, прогнать её хотела да боялась жутко, чем позабавила испанца надменного. Вдруг, ещё боле напужались слуги верные, когда отворилась дверь дубовая да вошла в опочивальню барскую гостья вчерашняя, какая Мирандой представилась, да только Альсина об том и знала. Уж схватилась Катерина за сердце напуганное да уронил Исидоре платок шёлковый в банку полупустую. Окинула их учёная взглядом призренным да к постели барской подошла: лежит Альсина бледная да холодна, слова ни скажет, только кряхтит слабо да хрипит громко, того гляди уж приставится румынка знатная да совсем уж присечётся род румынский.. а у Димитреску и завещание не готово да и некому завещать богатства эти. Провела гостья нежданная пальцами под носом Аленькиным, кровь размазывая да едва поток прерывая.       – Давно кровь идёт? – спросила Миранда.       – Час назад я заметила, а там авось и раньше дело началось, – ответила Катерина.       – Чем лечите? – допытывала их учёная.       – Отвар ромашковый от боли в животе и отвар крапивный для остановки крови, – ответила камеристка главная.       – Помогает? – спросила девица.       – Только боли в животе сняли, – ответила камеристка.       – Это всё лечение заморское? – усмехнулась гостья нежданная да на испанца напуганного глянула.       – Я не виноват! – оправдывался Исидоре. – Мне не веря́т и говорят лечить синёра отварами иконами!       – Тебя на то из-за границы выписали, чтоб ты пани лечил методами премудрыми, а ты баб простых слушаешь! – отругала его Миранда да рукой махнула. – Чёрт с вами, сама пани лечить стану, вы её так в гроб загоните!       – Чем лечить станете? – спросил Рантало.       – Этим, – ответила учёная да достала из рукава колбу стеклянную с содержимым невиданным.       – Это зо́ла? – спросил лекарь.       – Нет, не зола, а мазь целебная, – ответила Миранда.       Откупорила учёная крышечку тугую да наклонила колбу на носом Аленькиным, к ноздрям ближе, чтоб процесс лечебный пошёл. Помнила гостья нежданная, как сама по себе обволокла её субстанция чёрная да лечить стала... не хотела того Миранда лекарю показывать, потому вид делала, что сама она выливает жижу чёрную да колбой её размазывать начинает, чтоб вдруг на неё эффект не перешёл. Как вылилась капля последняя, так убрала учёная колбу пустую в рукав свой да на барыню глядеть стала. Не прошло и минуты целой, как действие лечебное началось: затекала в нос самый слизь зловонная, что небось больно да неприятно было, но надо ж как-то кровь останавливать. Чудно как: сама по себе кровь оставшаяся исчезала, в нос затекая да рану от волнения пережитого исцеляя. Прекратился хрип громкий да дыхание выравниваться стало, едва краска к лицу бледному хлынула да уж чётче пульс прощупывался, жар да холод с головы спали да едва дрожали ресницы длинные, стало быть легче ей становится. Ухмыльнулась победно Миранда хитрая да горда собой осталась, что утёрла она нос мужику учёному, так ещё и немцу. Приоткрыла глаза Альсина слабая да виделись там слёзы застывшие: то ли от боли нестерпимой, то ли от горя своего. Собралась в уголке глаза слезинка мелкая, потекла по лицу бледному да в волосах длинных затерялась.       – Зачем вы спасли меня? – жалобно спросила Димитреску. – Я хотела к своей семье... меня там ждёт дочь...       – Вздор какой несуразный! – ужаснулась Катерина. – Куда ж вам помирать, матушка?       – Тяжек мне мир этот без семьи моей... – дрожал голос у пани. – Не могу я так больше.       – Ви ещё так молоды́, синёра! – уговаривал её Исидоре.       – Уж до 43 годков от бездетности своей да вдовства дожила, – сказала пани да углядела гостью свою вчерашнюю. – Миранда, вы ли это?       – Я, пани, – кивнула Миранда.       – Как оказались вы здесь? – удивилась румынка.       – Сказала я стражам вашим, что есть у меня средство лечебное, вот и впустили они меня, – пожала плечами учёная.       – Предупреждены они, чтоб пускали в замок лекарей всяких, только б со свету не сжили, – сказала Альсина.       – Так чего ж вы так на свет тот рвётесь? – спросила гостья. – Вам бы лучше за жизнь держаться... с возрастом только интереснее жизнь станет!       – Интересна б мне жизнь была, ежели б не одинока я была, – сказала Димитреску.       – Неизвестно ещё, как жизнь обернётся, – сказала Миранда. – Кто ж знает, авось завтра вы мне жизнь спасёте.       – И то верно! – поддержала её Катя. – Прислушайтесь, пани, ежели нас с Сидором слушать не желаете!       – Я Исидоре! – важничал Рантало.       – Да замолчи ты! – осекла его камеристка.       – Хоть шуты у вас есть, – усмехнулась учёная.       – Это слуги мои верные! – едва смех сдержала барыня.       – В Исидоре толк есть, дельные он вам советы даёт, – сказала гостья. – Хотя б то, что вина вам много пить надо.       – К тому я прислушиваюсь, – улыбнулась румынка. – Но ежели правильно поняла я, то это вы мне жизнь спасли.       – Я, – не стала скромничать Миранда.       – А чем же? – спросила Альсина. – Часами мне кровь остановить не могут, а тут за минуты считанные кровотечение прекратилось.       – Будем считать это секретом моим, – сказала учёная.       – За спасение моё просите дар любой, – сказала Димитреску.       – Многого мне, пани, ненадобно, скромны желания мои, – сказала гостья да на столик прикроватный глянула. – Мне б банку ту, в какой отвар крапивный был.       – Банку? – поразилась пани. – Ну ежели желание это ваше, то берите, мне не жалко.       – Благодарю вас, пани, за щедрость вашу, – сказала Миранда да банку ухватила, к груди прижимая. – Что ж, пора мне.       – Ежели какая нужда застанет, то обращайтесь без стеснения всякого! – сказала Альсина.       – Ах, да! – опомнилась учёная. – Кровь у вас больно странная...       – Как это? – удивилась Димитреску.       – Поганая она по линии женской, – ответила гостья. – По матушке вашей. Сама я того понять не могу, но кровотечения такие — болезнь неизлечимая.       – А как же ж жить с этим? – напужалась пани.       – А как же ж раньше вы с этим жили? – спросила Миранда. – Так и живите!       Не ответила ей Альсина слабая, ей теперича самой до себя: Катерина ей подушки подкладывает, садись помогая, всё ж поесть ей надо да вина выпить, чтоб легче стало, да и Исидоре теперь барыню богатую осмотреть надобно после мази, какой всего пару капель надобно было, чтоб кровь остановить. Поняла Миранда, что исполнила она дело своё благое да пошла она довольная в логово своё пещерное с банкой из-под отвара крапивного, теперь уж посмотрит она, как живётся каду чудесным в колбе такой просторной, авось и жить они дольше станут да сил наберутся, а ежели дело пойдёт, то можно ещё у Димитреску щедрой банок выпросить, только и палку перегибать не стоит, иначе погонят её от замка помпезного вилами острыми да огнями жаркими, тогда уж точно спасения ей не будет.