Часть 8. Можно выйти замуж за дворянина, но стать дворянкой нельзя.

      Оставшись одна, без своей беспокойной соседки, Лена выдохнула с облегчением. Никто не пытается ей рассказать, какой плохой отец привел в дом такую плохую женщину, никто не отвлекает от урока. Лена не могла назвать себя подругой Татьяны, отношения были больше приятельские, однако какие-то моменты из жизни одноклассницы она знала достаточно хорошо.       Именно сейчас Лена вспомнила, с каким уважением и нежностью Татьяна рассказывала, как Анна утаила от Константина Алексеевича ее ночной поход на кладбище. Два года назад они с Леной, услышав от других гимназисток историю о том, что на местном кладбище якобы частенько восстает дух неупокоенного грешника и пугает всех, кто смеет пройти даже по дороге мимо кладбища, не говоря уже о том, чтобы зайти на его территорию, не поверили рассказчице.       — Еще ни один из земли не вылез, — сказала Татьяна.       — И все равно, я бы не рискнула ходить ночью мимо кладбища, — ответила Лена.       — Я этой же ночью туда пойду, принесу цветов с какой-нибудь могилы и воткну тебе в дверь, — решительно пообещала Татьяна.       — Не надо, — отказалась Лена.       — Хорошо, я пойду на кладбище, принесу цветов с какой-нибудь могилы, постучу тебе в окошко и унесу их обратно, раз ты такая суеверная бабка, — сказала Татьяна.       Лена ничего не ответила, решив, что все так и ограничится этими словами, а Татьяна ближе к ночи выскользнула из дома, прошла чуть меньше квартала, испугалась возможных разбойников и вернулась обратно.       Девушка поднялась к себе и столкнулась нос к носу с Анной.       — Танюша, ты куда ходила? — спросила женщина, подумав, что у дочери мог появиться любимый человек.       — Аннушка, я с одной душечкой поспорила, — ответила Татьяна. — Сказала, что не боюсь ничего не свете и, чтобы доказать это, должна была прийти к ним домой и постучать в окошко. А потом взяла и передумала.       Девушка спешно добавила:       — Аннушка, радость моя, прошу тебя: папеньке ни слова. Без сладкого оставит.       — И стоило бы, — ответила Анна. — Танюшенька, нельзя ночью ходить, разбойников можно встретить. О себе тоже думать надо, Танечка. Обещай мне, что больше так не будешь делать.       — Хорошо, Аннушка, — сказала Татьяна. — А ты папеньке не скажешь? Он, право, расстроится, узнав о таком.       — Не скажу, — пообещала Анна. — А ты, Танюша, завтра сама сладкого не бери, ты же честный человек?       — Конечно, Анюточка, — ответила Татьяна.       Лена прекрасно понимала, чем не нравится Татьяне новая жена отца — вторую Анну было бы найти крайне проблематично, однако девушка понимала и Константина Алексеевича, который хотел как-то заполнить пустоту, образовавшуюся в сердце после смерти жены.       «Тане бы пореже встречаться с Эльвирой и поменьше разговаривать — и жили бы себе спокойно, — подумала девушка. — А так… Наверное, было, за что руку поднимать, не стала бы она просто так на рожон лезть — какой смысл?»       Тем временем, Татьяна уселась на подоконник в отдаленной части коридора, отвернулась к стеклу и, расплакавшись, тоже вспомнила Анну.       — Да Анне я бы ни за что в жизни даже половину не сказала из того, что Эльвире говорила, — шептала девушка. — А если бы вдруг даже и сказала, она бы просто все пересказала папе. И сидела бы я дома, без прогулок и всяких развлечений. Долго бы сидела… Очень долго… Месяц, наверное… Даже странно, что за публичный дом все так легко обошлось, нехорошо как-то вышло… Вообще нехорошо…       — Мадемуазель Спицына, вы что себе позволяете? — раздался голос классной дамы.       Вспомнив, что она не у себя дома, чтобы сидеть с ногами на подоконнике, хотя Анна не приветствовала подобное и дома, напоминая, что приличные люди так не поступают, Татьяна резко спрыгнула на пол, забыв даже вытереть слезы.       — Прошу прощения, мадемуазель, — ответила Татьяна. — Маму вспомнила.       — Приводите себя в порядок и возвращайтесь на урок, — сказала Инесса.       — Мадемуазель! — сама от себя такого не ожидая, воскликнула Татьяна.       Инесса обернулась.       «Пожалуйста, мадемуазель, больше никогда Эльвиру в гимназию не вызывайте! Она мне что-нибудь скажет, я ей что-нибудь отвечу, а потом она изобьет меня до полусмерти, потому что отец ей разрешил», — вертелось на языке девушки, однако вдруг в голове Татьяны пронеслось другое. — «Что я творю? И зачем, главное? А если Инесса пойдет к Завьяловой, Завьялова расскажет все Эльвире, а Эльвира сделает обо мне выводы, что я какая-то сплетница? И вообще, Инесса Эльвиру даже не вызывала, она сама пришла…»       — В чем дело? — спросила Инесса.       — Пожалуйста, мадемуазель, разрешите мне успокоиться и не идти на урок, я не в состоянии, — Татьяна сказала первое, что пришло в голову.       — Успокаивайтесь и возвращайтесь, — ответила Инесса.       Татьяна сходила умыться, немного посидела на другом подоконнике, а потом, тяжело вздохнув, решила вернуться на урок.       — Отец Иоанн, разрешите присутствовать? — спросила девушка.       — Заходи, — ответил священник. — Может быть, тебе хочется что-то сказать или спросить?       — Хочется, — сказала Татьяна. — Как бы вы знали, насколько хочется! Но вы меня за такие слова поведете к классной даме.       — Тогда скажи более разумно, — произнес отец Иоанн.       «Мы учим ненужный предмет, потому что Бога нет, — хотела сказать Татьяна. — Лучше бы в это время мы занимались чем-нибудь другим. Если бы Бог существовал, он бы не допустил того, чтобы несчастную сироту избивали плетью!»       Однако прекрасно понимая, что за такие слова в класс приведут Инессу, Татьяна не решилась произнести то, что хотела. Но желание высказаться пересилило доводы разума и девушка произнесла:       — Бога нет, а мы учим такой же мертвый предмет, как латынь в мужской гимназии.       — Дитя мое, тебе стоит успокоиться и подумать о том, что стоит, а что не стоит говорить вслух, — сказал отец Иоанн. — В коридоре.       «Собственно, могла и не заходить, — подумала Татьяна».       Татьяна отошла подальше от кабинета и села на ближайший подоконник.       — Мадемуазель Спицына, я велела вам возвращаться на урок, — раздался голос Инессы.       — Прошу прощения, мадемуазель, отец Иоанн не посчитал возможным, чтобы я присутствовала на занятии, — ответила Татьяна.       — Значит, встаньте возле кабинета и стойте там, — сказала Инесса. — Слушайте урок через дверь.       Татьяна молча спустилась с подоконника и пошла к кабинету.       «После урока отец Иоанн все расскажет Инессе, потом будет замечание, нолик, скандал дома… — подумала Татьяна. — Из-за того, что нужно было молчать…»       Лена никак не могла понять логику соседки по парте.       «Если ты знала, что скажешь лишнее, могла бы и не говорить, — подумала девушка. — Зачем же все это было затевать?»       Едва окончился урок, Татьяна вошла в класс.       — Зачем богохульствовала? — спросила Лена. — Знала же, что отец Иоанн такое не станет спускать с рук.       — Так получилось, — ответила Татьяна. — Не читай морали, теперь это дело Эльвиры.       После окончания последнего урока в класс вошла Инесса.       — Мадемуазель Спицына, отдадите эту записку Константину Алексеевичу, — сказала классная дама.       Сразу после того, как Инесса вышла из кабинета, Татьяна развернула записку, бегло ее прочитала и сказала явно заинтересовавшейся Лене:       — Вызывает отца. Да что же за жизнь такая!       Домой девушка пришла в совершенно безрадостном настроении. Едва Константин Алексеевич переступил порог, Татьяна подошла к нему и сказала:       — Папенька, Инесса Яковлевна просила передать.       — Что произошло? — спросил мужчина, разворачивая записку.       — Вспоминала Анну, не смогла сдержаться, — ответила девушка, рассказывая все, что произошло.       — Даже если вы учите мертвый предмет, его нужно учить, а не пререкаться с учителем, Татьяна, — недовольно сказал Константин Алексеевич. — Мы об этом уже говорили. Не хочешь — не верь, но учить нужно. Мне тоже не слишком хочется постоянно ходить в гимназию. У меня, Татьяна, служба. Иди в свою комнату, обед тебе принесут туда.       Татьяна уже начала подниматься по лестнице, когда услышала, как отец обращается к своей супруге:       — Эльвира Марковна, прошу вас, сходите вы. Сами понимаете, у меня служба, каждая минута дорога. Татьяна уже наказана, с ней можете даже не разговаривать.       — Хорошо, — ответила Эльвира Марковна.       «Ну все… — вздохнула девушка. — В гимназию пойдет Эльвира, потом придет ко мне, потом мы поговорим, да так, что лучше бы не говорили…»       Татьяна пришла к себе и с грустью закрыла дверь.       После обеда Эльвира Марковна пришла в гимназию.       — Инесса Яковлевна, — сказала женщина. — По-видимому, Константин Алексеевич в гимназию уже не придет, будет отправлять меня. А я прекрасно знаю, что может устроить мадемуазель Спицына. А еще, мадемуазель, я очень ограничена в возможностях. Я не могу сейчас прийти домой и всыпать мадемуазель Спицыной по первое число. Поэтому прекращайте уже эти бессмысленные вызовы и пишите записки. Константин Алексеевич будет их сам читать и принимать решения, что же делать дальше.       Возвращаясь назад и проходя мимо кабинета Елены Игнатьевны, Эльвира Марковна не удержалась и вошла внутрь.       — Какими судьбами, Эльвира Марковна? — удивилась инспектриса.       — Жизнь замужняя, просьба супруга прийти вместо него, — ответила женщина. — Вот не ту политику Константин Алексеевич ведет, ой как не ту! Вот знаю же по своему опыту, сама мать: один-единственный раз надо выписать ижицу хорошенько — сразу пропадет желание такими глупостями заниматься. Хорошо, кто-то с первого раза не понимает, но вот раза с третьего, с пятого, с десятого уж точно поймет. Я же двух детей, все-таки, воспитала, даже трех, если Зою вспомнить…       Не к месту вспомнив, что двое из этих детей стали не теми, кем бы ей хотелось, Эльвира Марковна замолчала.       На ум пришел недавний разговор с Александрой Витальевной: как бы женщина ни пыталась делать вид, что ей чуть ли не все равно, по виду несчастной матери было понятно, что она переживает. Слова были через паузу, возможно, этому способствовали подкатывающие к горлу слезы. Да даже по тому, как менялся тон речи, когда несчастная мать произносила имя Зои, было понятно, что после ухода гостьи женщина проведет некоторое время в рыданиях.       — Это вам к Константину Алексеевичу, — вернула собеседницу в реальность Елена Игнатьевна. — Обсуждайте все с ним.       — Да, это к нему, — вздохнула Эльвира Марковна.       Женщина вернулась домой с тяжелым чувством. Мысли о Татьяне накладывались на воспоминания о своих детях, которых уже не было рядом. Сидящая внизу Татьяна, увидев, в каком состоянии пришла Эльвира Марковна, не сдержалась:       — Что, мадам, от Инессы Яковлевны попало?       — Татьяна, — резко сказала Эльвира Марковна. — Хватит. Успокойся. Прими уже как факт, что все, жизнь изменилась. Что мне жить здесь, в этом доме, с Константином Алексеевичем. Что еще лет пять — и ты улетишь создавать свою семью, а твоему бедному отцу иначе придется одному свой век доживать.       — Да лучше бы он к проституткам ходил, нежели проститутку сюда привел! — сорвалось с губ Татьяны. — Мать, которая своего сына не воспитала!       Эльвира Марковна подошла к Татьяне и ударила ее по лицу.       — Хабалка, выродок мещанский! — бросила девушка. — Можно выйти замуж за дворянина, но стать дворянкой нельзя. Манеры не те.       Эльвира Марковна резко взяла Татьяну за руку, а второй рукой потянулась к поясному ремню.       По мнению женщины, после такой ответной реакции Татьяна должна была если не навсегда, то надолго забыть о том, что стоит указывать ей на происхождение или умерших детей. Рука болела еще сильнее, нежели бы она в одиночку переколола воз дров. О том, каково сейчас Татьяне, Эльвира Марковна думать не желала.       Когда Константин Алексеевич вернулся домой, его встретила чуть заплаканная Татьяна.       — Папенька, милый мой, — прошептала девушка. — Если сможете, простите меня. Я сегодня сказала мадам лишнее, она меня теперь точно ни за что в жизни не простит. Я вам обещаю, могу даже свидетелей позвать: больше ни слова о том, о чем говорить не стоит! Я буду держаться! Но такое вряд ли прощается… Я для нее, наверное, больше не существую…       — Татьяна, — ответил Константин Алексеевич. — Могу повторить еще раз: искреннее желание измениться видно. За него можно просить. Но за искреннее, а не за мимолетную мысль больше никогда так не поступать.       — Я искренне хочу, папенька, искренне! — воскликнула Татьяна.       — Тогда это будет видно всем, — сказал мужчина.