I

      Никогда не знаешь, что в голову взбредëт, если ты выпил со своим Depressive-suicidal-black-metal-истом. ***      Прийти к тебе, чтобы снова рассказать, какой молодец Александр III, какие не молодцы немецкие католики XXI века, и лечь спать под час ночи на полу — уже не интересно.       Напившись ещё дома, сначала от одиночества, потом из-за того, что бухаю, потом из-за «почему нет», а потом потому что потому, плетусь к тебе. В этот раз позвонил, когда из дома вышел. Надо же менять когда-нибудь принцип «работы»?       Честно? Это был хитрый план.       Не сказать, что сильно бухой, просто весёлый, я через полчаса ждал тебя у подъезда, отгадав все ребусы и тайны домофона. Был всего лишь вечер, причём ранний, но уже темнело, я а всë ловил взглядом облака, пытаясь чувствовать что-то. Что-нибудь. — Ми, привет, — на плечи ложится твоя рука.       Я не могу не улыбаться, когда смотрю на тебя. Слишком люблю. Слишком сильные эмоции, я бы кричал, но вокруг тихо, да и ты не оценишь.       Но выход нужен. Раньше было лезвие, а теперь что? Эйфорию от любви так не выражают. — Пойдём к дороге? Сядем на автобус и поедем куда-нибудь. — Надеюсь, не в Агроном? — помнишь всë, помнишь. Как ноги болели, скорее всего, тоже. — Нет, до него мы не доедем.       Пока мы шли к остановке, я не выпускал твоей руки из своей. Мы как-то заметно сблизились, теперь я мог себе такое позволить. — Люди, — в конечном счёте мне приходится отпустить тебя. Не хотелось бы, чтобы меня отпинали за то, что живу.       Совсем темно, хорошо, что я оставил телефон дома и никто не сможет мне дозвониться, мешая. Гляжу в окно — вечерние пробки в городе — отдельный вид искусства. Психоделики… А я, да, оставил дома телефон — остался без наушников. Тяжело.       Выехали за город, проехали мосты, железную дорогу, начались поля. — Остановите, пожалуйста, — прошу водителя. — В поле? До остановки ещё… — Остановите. Здесь.       Автобус свернул на обочину — моя маленькая победа. Не зря ты говорил о том, что это приятное чувство (пусть и речь была о другой). — Ми, я когда-нибудь пойму, что ты вытворяешь? — Никада, — я иду к краю поля, где не обочина, но не грязь.       Замираю, ты тоже. — Чёрт, да как же хорошо! — вздыхаю я, потягиваясь. — Как Калашников на Новослободской! Нелепо и не к месту я стою на мостовой, в очках и платье идиотском, я любуюсь абсолютной темнотой!       Я хотел петь. Не кричать, не верещать надрывно. Петь.       Слышу за спиной твой смех. Неплохая реакция на мою выходку. — Миш, — подходишь ко мне и за руку вытягиваешь на дорогу. — Пойдём домой.       Я продолжаю горланить всё подряд: — Ты хочешь от меня тепла, малыш, я постараюсь… — В твоих глазах я не вижу ничего! Только ненависть, только ненависти!.. — И пожалела, пожалела! Что влюбилась в анархиста!       Настроение лучше некуда, песен не вспомнить. В дело свои. Но разум вдруг просыпается и говорит, что не надо это петь. — Мы заранее готовимся к ностальгии, мы решили: дорога каждая минута, мы валяем дурака!..       Горло болит. Опять неделю хрипеть. — Всё? — бросил ты.       А я вспомнил то, что хотел проорать ещё давным-давно: — Ich brauche dich so sehr. Ikarus, steig auf! Bitte grüße mir die Sonne, Steig doch nicht zu hoch, Denn dort wird es dir zu heiß. Ikarus, pass auf! Deine Schwingen fangen Feuer, Wird das Wachs zu weich, Ist ein Leben dir der Preis!!!       Из горла должны сыпаться куски, но я это вытянул и даже неплохо. — Теперь всë.       Больше я ничего не говорю, не могу потому что. А ты надобности не имеешь. Как-то нет сегодня тем. А может быть ты думаешь о чём-то своём?       Пешком идти уже тяжело. Хорошо, что по городу ещё ходят троллейбусы. Едем к тебе. Я лишь провожу тебя, а потом сам домой. В любом случае, пришлось бы покататься. — Короткая прогулка. Слишком, — замечаешь ты, снова беря меня за руку, когда мы идём по тёмному тротуару.       Киваю, пожимаю плечами. Но полное осознание твоих слов приходит, когда вижу твой дом. Правда, слишком мало… — Всë равно надо прощаться, — кое-как выговариваю я, ведь голоса уже нет. — Да?..       Будто это не очевидно. — Миш, я вот думал сегодня, пока ты пытался… Э-э-э… Петь. В общем я… «Неужто смущение?!» — всё мое внимание направлено к тебе с особой остротой.       Подходишь чуть ближе, склоняя голову. — Миш.       Вот это внезапности… — М?       Совсем опустив голову, шепчешь, почти целуя моё ухо: — Миш… Миш, Миша.       Пробирает на дрожь. Страшно или приятно? А сердце не остановится? Мне кажется или голова кружится? Чёртово пиво. Прихожу в сознание от прикосновений к спине ниже лопаток. Медленно опускаешь руки к пояснице. «Ещё раз позовёшь, я!..» — Мишка, Мишка, мой Мих.       Щëки горят. Это не побороть, эти смущение и желание закрадываются в гнойную рану, что осталась вместо сердца, и бьются там.       Отводишь назад прядь моих тру-метал-патл и заглядываешь в глаза. — Люблю тебя.       Снова наклонился, теперь к лицу.        — Ми-и-иш, слышишь?       Слишком близко, дыхание обжигает, руки кажутся тяжёлыми, глаза сверлят череп. Паника. Почему?!       Вдруг всë пропало. Движение было бы незаметным, будь ты в паре метров. Но ты близко. Очень.       Целуешь меня, не глядя больше в глаза. Рукой скользишь вверх по спине, к шее, берёшь за волосы на затылке. Больно. Ты сразу отпустил, не успел я что-то сказать. Вторая рука крепче перехватывает поясницу. Привлекаешь к себе.       Оцепенение спало, давая волю эмоциям. Наверное, это чересчур, но я, обнимая тебя за талию, опустил руки к краю майки, запустив под неё вечно холодные руки.       Резко выдыхаешь, отстраняясь. — Нет.       Опускаю глаза, пряча руки за спиной. — Извини?.. Я как-то опять потерялся. — Бывает.       Кивнув, обходишь меня, скрываясь за тяжёлой дверью.       Мне теперь есть смысл писать тебе сообщения?..