XXII

Тайлер уже собирался выдвигаться, когда приехала Капри — он совсем забыл о ней. — Вижу, ты готов, — она кивнула на его сумки. — Я как раз пришла всё обсудить, но если хочешь, можем выехать сегодня. — Прости, но я передумал, — ответил парень без колебаний. — Мне и здесь нормально… хотя Аддамс ещё та заноза в заднице. Айседора прищурилась. За годы работы с подростками она научилась безошибочно различать, когда кто-то что-то скрывает. — Отойдём? — мило предложила она, а затем посерьёзнела: — Тебе угрожают? — Что? Нет. Я, правда, хочу остаться. — Я понимаю, — сказала она мягко, — ты хочешь быть рядом с такой неординарной личностью, как Уэнсдей Аддамс… Но это не то, что тебе действительно нужно. — Ты понятия не имеешь, что мне нужно, — раздражённо процедил Галпин. — С группой поддержки у тебя появится шанс жить нормальной жизнью, — не отступала Капри. — Учиться, работать и, самое главное, быть свободным от чужой воли. Тайлер поджал губы. Звучало убедительно — с этим нельзя было спорить. — С семейкой Аддамс максимум, что тебя ждёт, — быть ещё одним слугой. — По-твоему, я никогда не стану им ровней? — зло бросил Галпин. — Я просто хочу сказать, — Айседора попыталась сгладить, — что твои возможности рядом с ними ограничены. — Я всё равно остаюсь, — отрезал парень, ясно дав понять, что разговор закончен. — Тогда для чего эти вещи? — не отступала она. — Вы куда-то собираетесь? — Это тебя не касается, — произнёс Тайлер холодно. — Следи за своим языком, — рыкнула на него оборотень. — Я не твоя подружка, чтобы так со мной разговаривать. — В этот раз ты сам просил меня об одолжении, — продолжила Капри жёстко. — А теперь так бесстыдно меняешь курс. В третий раз — шанса не будет. — Плевать, — бросил он, пытаясь сохранить равнодушие. Капри смерила его долгим, разочарованным взглядом, но промолчала. Когда за ней закрылась дверь, Тайлер понял: возможность начать нормальную жизнь он только что окончательно потерял.

***

Поезд скользил по рельсам, мерно вибрируя. То, что случилось в подвале, выбило её из равновесия. Она могла бы списать это на физиологию — банальный сбой системы, последствие стресса и обмена силой. Но где-то в глубине сознания зудела навязчивая мысль: она позволила себе слишком многое. С ним. Ощущение чужого тепла на коже никак не выветривалось. Оно мешало думать — а значит, требовалась изоляция. Так что это не побег. Это тактическое отступление. Профилактика. Нужно вернуть прежний контроль, и ничто не справится с этим лучше, чем любимое хобби. Тем более теперь, обладая силой хайда, она была уверена, что вычислить убийцу не составит труда. — Если признать, что у тебя к нему чувства, станет легче, — будто рядом прозвучал голос Ларисы Уимс. Уэнсдей напряглась и медленно оглядела вагон. Но духа бывшей директрисы нигде не было — да и быть не могло. Она растворилась в свете и вряд ли вернулась бы лишь для того, чтобы донимать её нравоучениями. — В конце концов, ты не первая девушка, влюбившаяся в плохого парня, — снова послышался тот же тембр. — Знаешь, любовь зла… Уэнсдей резко обернулась — позади сидела молодая женщина, говорившая по телефону через наушники. На экране её смартфона мигало имя «Сестрёнка». Поймав на себе взгляд Аддамс, женщина мгновенно осеклась. — Простите… — пробормотала она, побледнев. — Не извиняйтесь, — произнесла Уэнсдей ледяным тоном. — Просто предупредите сестру, что её личная драма не заслуживает такого громкого выхода в эфир. Женщина смутилась и поспешно отвела глаза. Мало кто мог переиграть Уэнсдей в гляделки. — Я перезвоню, милая, — пробормотала она, торопливо сворачивая разговор. — Когда приеду в Фили, всё обсудим. Филадельфия. Уэнсдей решила начать расследование с конца — с последней обнаруженной жертвы. Как преданная любительница «true crime», она читала про «Санитара из Ланкастера» — так его окрестили в газетах, потому что ритуальные убийства явно несли идею очищения через смерть. Все жертвы в той или иной степени имели следы хронических заболеваний или отклонений — ангиому, гетерохромию, полидактилию и другие. Раньше такие признаки считались знаком ведьмачества или одержимости. Помимо этого, всех жертв объединял один знак: окулус, из которого в кольце исходили равномерные лучи — его убийца вырезал на их лбах. О последней жертве в газетах почти не писали: лишь упоминали, что на её теле тоже был этот символ. Вот что значит современная цензура. «Санитар» орудовал в Ланкастере несколько лет, пока серия убийств внезапно не прекратилась. И вот, спустя два десятилетия, он вновь вышел на охоту. Идеальный тайминг для неё. Уэнсдей нужно было занять себя делом — чем-то, что вытеснит мысли об Энид и поможет подавить эту нелепую, болезненную связь с Тайлером. Она найдёт убийцу, вернёт свой дар, а потом займётся поисками тёти Офелии. Видение, пришедшее вместе с её дневником, ясно дало понять — она жива, но находится в заточении. Уэнсдей намеревалась разгадать и эту тайну. А уж после всего — возможно, вернётся в академию и доучится. А Галпин… пусть делает что хочет. Главное, чтобы подальше от неё. Сойдя с поезда, она сразу направилась к месту преступления. Безлюдная лесополоса на окраине Филадельфии встретила её звенящей тишиной и запахом старого снега. Несмотря на то, что с момента обнаружения тела снегопады сменялись уже не раз, участок всё ещё был обтянут полицейскими лентами, уныло трепещущими на ветру. Наверное, просто забыли снять. Место казалось заброшенным — и тем более странным было то, что тело здесь вообще нашли. Уэнсдей опустилась на колени и начала расчищать поляну от снега — медленно, методично, как археолог, откапывающий древнюю тайну. Никаких знаков, никаких следов — даже звери обходили это место стороной. Раздражение едва заметно шевельнулось внутри. Уэнсдей легла на промёрзшую землю и закрыла глаза. Она пыталась представить картину ритуала: где мог стоять убийца, где лежала жертва, в какой момент наносился знак… но чем сильнее она сосредотачивалась, тем чаще образы растворялись, уступая место знакомому лицу. Тайлер. Его голос. Его руки. Его взгляд. Она вздрогнула, открыв глаза. Всё внутри требовало вернуть себе привычную ясность, прежний покой. Уэнсдей стиснула зубы. Она ненавидела слабость — особенно ту, что прячется под видом воспоминаний. Откинув голову, она глубоко вдохнула морозный воздух, позволяя ледяному холоду прожечь остатки этого образа. Но чем яростнее она старалась его изгнать, тем отчётливее всплывали мельчайшие детали — как он дышал, как смотрел, как произносил её имя. Может, так и начинается безумие у хайдов, когда их хозяева слишком далеко? Связь рвётся, разум трещит, границы стираются. Неудивительно, что Галпин выглядел тогда таким измождённым, когда она впервые увидела его в Уиллоу Хилл. Уэнсдей резко поднялась и с силой ударила себя по щеке — звонко, отрезвляюще. — Соберись, — прошипела она. — Ещё не хватало впасть в истерику из-за какого-то парня. Она не могла позволить себе опуститься до уровня Энид! Даже в минуты слабости предпочла бы сгореть заживо, чем раствориться в этом розовом, бесхребетном безумии под названием «чувства». Щека запылала, но вместе с болью пришло и долгожданное чувство контроля. Она выпрямилась, стряхнула снег с пальто и пошла обратной дорогой. Дел впереди было ещё много, а задерживаться в этом городе совсем не хотелось.