Пролог

Часы давно перевалили за полночь. Поместье Хенитусе жило в беспокойстве с самого полудня — с той самой минуты, как у графини неожиданно начались роды, застав врасплох решительно всех обитателей дома. Срок никак не совпадал с назначенной датой, и это несовпадение тревожило сердца слуг едва ли не сильнее, чем сами схватки госпожи. Граф не находил себе места ни в одной из комнат обширного поместья: в груди у будущего отца бушевал лютый, пронизывающий до костей холод — страх одновременно за жизнь первенца и за жизнь женщины, которую он любил больше собственного дыхания. Лекари в один голос уверяли супругов, что ребёнок появится на свет не раньше конца первого месяца лета, ни днём ранее. Однако природа, как это порою случается, распорядилась по-своему, не спросив ничьего дозволения. Каждый новый крик жены за плотно закрытой дверью заставлял сердце Дерута содрогаться от собственного, ничем не унять беспомощного бессилия. Даже лучшие лекари поместья, даже призванные из храма жрецы не решались дать хоть какую-то определённую гарантию того, что обе жизни — и матери, и дитя — благополучно сохранятся к рассвету. А затем в доме внезапно наступила удушающая, почти осязаемая тишина. Казалось, замерло в тот миг решительно всё вокруг: и пламя свечей, и дыхание слуг, столпившихся у дверей покоев, и само время. Дышать в этой тишине было по-настоящему страшно. Не в силах долее выносить эту оглушающую пустоту, Дерут рывком распахнул дверь и ворвался в покои жены. Графиня лежала на смятых простынях с искажённым тревогой лицом, а вокруг новорождённого столпились жрецы и лекари, склонившись над крошечным свёртком. Ребёнок не дышал. Ни единого крика, ни единого слабого вздоха — лишь гнетущее, страшное молчание и застывший на лицах жрецов беспредельный ужас собственной ответственности. Они делали решительно всё, что было в их скромных силах, лишь бы первенец рода остался среди живых, но... Граф и графиня замерли в мучительном ожидании, и каждая пролетавшая секунда заставляла кровь стыть у обоих в жилах. Они боялись — по-настоящему, до дрожи в руках, боялись, что их долгожданное дитя вот-вот отправится в царство вечного покоя, так и не познав за свою короткую жизнь ни единого мгновения тепла этого мира. Но мольба отчаявшихся родителей, должно быть, всё же донеслась до самих богов: тихий, надрывный крик младенца внезапно разорвал повисшую в комнате тишину. Ребёнок был жив. Отец Вечного Покоя, чья власть равно распространяется и на живых, и на мёртвых, в тот миг сжалился над обезумевшими от горя родителями и отпустил маленькую душу обратно, в этот мир, вместо того чтобы забрать её в свои безмолвные чертоги. На лицах всех, кто в ту минуту находился в комнате, разом отразилось невыразимое облегчение, мгновенно сменившееся тихим, светлым счастьем. Младенца немедленно передали графине на руки. Женщина бережно, почти невесомо прижала к себе долгожданное дитя, даже не замечая катившихся по собственным щекам слёз — чистых слёз безграничной, невыносимой радости. Дерут тотчас же подошёл к жене, опустившись на самый край постели и не сводя восхищённого взгляда со своей семьи. — Малыш так похож на тебя... — тихо, почти шёпотом произнёс он, боясь одним неосторожным звуком нарушить хрупкий покой новорождённого сына. Даже сквозь плотную ткань пелёнок на маленькой головке был отчётливо виден пушистый пучок волос насыщенного алого оттенка — с одним лишь неожиданным отличием: среди огненных прядей отчётливо серебрилась одна-единственная седая прядь, будто чья-то невидимая рука нарочно оставила эту метку. А когда младенец наконец приоткрыл глаза, взорам родителей предстали глубокие, кроваво-карие радужки — точь-в-точь такие же, как у самой графини. И в этих её собственных кроваво-карих глазах в тот же самый миг вспыхнуло едва уловимое золотистое сияние, тонким венцом обрамившее радужку. Женщина увидела то, что было наглухо сокрыто от всех прочих, непосвящённых взглядов, — она увидела кольца жизни собственного новорождённого сына. Эти кольца, свидетельствующие обыкновенно о конечном сроке, отпущенном человеку судьбой, теперь бесконечной чередой уходили куда-то в необозримую даль, не поддаваясь никакому исчислению. Подобная невозможность одновременно завораживала и пугала до дрожи. Их сын был бессмертен. — Афанасий, — произнесла графиня едва слышно, крепче прижимая к груди драгоценного младенца, будто уже сейчас предчувствуя, сколь непростую судьбу выбрала для него не то беспощадная, не то милосердная воля богов. — Нашего сына будут звать Афанасий Хенитусе.