Выходной под дубом

      Винная империя строилась на строгих секретах и постоянных поисках нового. Дилюк был готов податься в любой конец света, лишь бы найти что-то новое. Однако, империя жаждала постоянного контроля и надзора. Все должно было быть сдержано крепкой железной хваткой Полуночного героя, иначе один лишь неверный шаг может привести к краху отцовских трудов. Дилюк ненавидел это все. Не переносил на дух вино. Но почему-то продолжал искать что-то идеальное. Что-то новое. Что-то, что не даст забыть о нем и его винокурне, о его отце, о Рассвете перед самым темным временем ночи. Однако, сколько бы не пытался он удержать маску хладного безразличия — все попытки трещины дают и рушатся, рассыпаясь в его руках в песчинки песка.              Тугой узел распускают и красные волосы падают в изнеженно мягкие ладони. Пальцы перебирают мягкие локоны и что-то напевают над ним. Ветер колышит девичьи волосы, пока Владелец винокурни выделил время для себя и своей жены. Его рука хватает хрупкое запястье и перетягивает ладонь на трепещущее сердце.              Кто-то говорил, что Дилюк женат на своей работе. Кто-то говорил, что он просто за всем происходящим вокруг него не замечает очевидного. А он заметил давно. Давно заметил, как милая девчушка в его таверне каждое утро за два часа до открытия натирает до блеска столы и перила, стойку. Он давно заметил, что заострённые кончики ушек краснеют, когда она смущается. Как прижимает она к груди сомкнутые ладони. Как топает ногой, когда злится. Как груба с теми, кто не заслуживает ее доброты. Как прямолинейна и отчаяна. И как боится чужих прикосновений.              — М? — Девушка нависает над мужчиной и тот открывает веки, сталкиваясь с лазурными глазами, наполненными неподдельным интересом и любовью к нему. Всему. Дилюк словно весь мир для нее и частые разъезды делали ее сердцу больно. Словно рвали на кусочки и рассыпали на раны соль. Иногда ей не хватало такого уединения.              Дуб, шелестя своими листьями, закрывает парочку на подстилке от навязчиво-ярких лучей солнца, но те все равно пробираются сквозь листву, грея кончик носа юноши. Он хмурится, а она смеётся, ведь чаще всего лицо красноволосого имеет лишь одну эмоцию из всего его спектра — безразличие. Он безразличен ко всем, кроме нее. И конечно, деву радовало внимание мужа, ведь постоянная его занятость отнимала у них совместное время даже тогда, когда она была дома. Но это не отменяет того, что среди бумаг посреди дня он мог найти письмо от нее, написанное утром, этим самым хладноватым утром, что обдувал на террасе ее плечи.              Читать Дилюк мог его вечно, вчитываться в аккуратный почерк, запоминать каждую написанную строчку. Строчку, что несла о ее любви к нему. Будь то стих из четырех строк, который бард наспех сочинил ей, завидя чистую любовь в лазурных глазах, или будь то простое «Люблю» посреди листа. Одно лишь «Люблю», которое заставляло его спуститься на этаж первый и застать любовь свою сидящую перед камином. Она могла либо читать что-то, что привезла из других стран, либо пить чай и наслаждаться благодатной тишиной после шумных путешествий. И одни лишь объятия ей дадут понять, что письмо найдено, что внимание вновь в целости ее. Эгоистично ли это, отвлекать его от важных дел? Да. Но когда же их волновали такие мелочи?              Никогда.              — Ты выглядишь беззаботно, но тебя все равно что-то волнует. — Констатирует факт девушка и Дилюк поднимается. Действительно, в последнее время он словно не мог найти места себе и его раздражало все, что только могло. Любая мелочь то и дело касалась нервишек, щекоча их, заставляя напрягаться, выпрямлять спину и выдыхать горячий воздух из лёгких своих.              — Очередной бал. Столько дел и заказов. — Дилюк опускает руки на свои приподнятые ноги, согнутые в коленях, скрепляя пальцы в замок. Он поднимает рубиновые глаза и встречает взглядом летящих птиц, что кружили друг с другом в танце. Парить в воздухе так приятно. Ветер овевает. Заставляет забыться. Но ненадолго. Роковая ошибка может лишить тебя всего. — Слишком много бумажной работы и волокиты, которой занимался отец, и раньше я не понимал почему мама просила не мешать ему, почему он постоянно не имел времени на игры со мной. Только сейчас, когда все это возложили на мои плечи, я понял, что эта ноша действительно тяжеловата. И один он справлялся с таким.              — У тебя есть я. Ты знаешь, я не прочь помочь с бумагами и с таверной, если это нужно. Давай договоримся так, — дева тянет руки к мужу и обвивает теми его тело, прижимаясь щекой к тёплому плечу, что было сокрыто от нее лёгкой рубашкой, — если тебе нужна помощь в таверне, то ты точно обращаешься ко мне. Работать там мне лишь в удовольствие, ведь если бы не те деньки, то вряд-ли когда-нибудь я узнала, что юноша, на которого я накричала за то, что он мешает мне — хозяин таверны, который на самом деле не такой уж и чёрствый, как его описывали.              — Это я чёрствый? Ты специально разлила на меня в тот вечер вино. — Дилюк фыркает, откидывая голову назад. Под ухом слышится смешок его ненаглядной. — Чего смешного? Видела бы ты лицо свое, когда Кэйя положил руки тебе на плечи и назвал тебе имя того наглеца красноволосого, что посмел тебе указывать.              — Ой, ой, ой, какая ты важная шишка. — Закатив глаза свои, сжимает тело юноши сильнее, не желая выпускать его из таких теплейших объятий. — Между прочим, это привело к тому, что я задолжала тебе свидание. И поцелуй. Знаешь, мне было так стыдно попадаться тебе на глаза после той ночи, ведь я выставила себя Незнайкой, что собственного нанимателя в глаза не знала.              — Тупая выдумка моего братца. — Возмущается вновь красноволосый и парочка аккуратно валится обратно на подстилку. Под головой у нее скомканное пальто, а у него её мягкая грудь. — Помню я, как долго Венти и Кэйя ещё слонялись за мной, чтобы подшучивать из-за сея ситуации.              Молчание нависает над ними, и Дилюк закрывает глаза. Он так любил моменты, когда они могли просто помолчать, наслаждаясь только друг другом. Лучше этого не было ничего. Только разве что ее объятия и мимолётные поцелуи в шею перед тем, как пойти спать, покинув его в кабинете. Во всем этом был шарм отношений, которые не описывали в романах и слезливых сказках. Это не идеальные отношения, ведь посуда билась, обиды глотались и ночью вторая половина пустовала.              Дилюк человек терпеливый. Он подождёт, пока она успокоиться, пока вернётся обратно вся мокрая из-за дождя и обнимет ее. Даже пускай она мокрая. Пускай она простудится дурочка. Пускай. Пускай это все происходит, зато в конце концов все возвращается к спокойствию, которое навевало не меланхолию, а скорее радость. Тихую радость и счастье.              С ней было до чего-то так хорошо, что когда девичьи пальцы ускользали из его хватки — накатывала паника. Спать одному было невыносимо. С ней — никаких кошмаров. А даже если и были, даже если один и тот же самый сон снился ему вновь и вновь, то сжатая ладонь в теплых руках успокаивала. Теплые объятия дарили ему любовь и нежность. Дилюк знал, что больше ничего не произойдёт.              Он сможет её защитить.              — Ты улыбаешься. — Вновь факт констатирует девушка и Дилюк распахивает глаза, сам того не замечая как на лице скользнула до глупости счастливая улыбка. Он к ней пальцами прикасается и хмыкает, откидывая свою голову назад, чтобы запечатлеть умиротворённость на лице своей жены. Прикрытые веки, расслабленность. — Я угадала? Раньше я даже представить тебя с улыбкой не могла. Вечно хмурый, задумчивый. Мрачный. Отталкивающий. А сейчас ты лежишь и лыбишься по-дурацки, как мальчишка. Теряешь хватку.              — Кто бы говорил. Помнится мне, что ты как-то сломала одному наглецу палец за то, что тот позволил себе прикоснуться к твоему бедру, а сейчас ты таешь от любого моего прикосновения, словно мороженное на солнце. — Красноволосый хмыкает и щелкает девушку по носу, заставляя ее недовольно фыркнуть.              — Будешь и дальше умничать — с твоим пальцем случится тоже самое, романтик-самоучка. — Девушка хватает ускользающую руку и прижимает грубоватую, но теплую ладонь к лицу своему, нежась под солнечными зайчика и, что пробиваются сквозь листву.              — Совсем не напугала.              — А я не пугала, дорогой.