Часть 1

Мне только восемь. Ночами папа уходит от мамы, пока она крепко спит. Ночами мама просыпается в слезах и уже не ищет папу. По праздникам папа дарит дорогие подарки мне и брату. А маму обнимает, но больше не целует. Папа разлюбил маму. Мама его нет. Они играют в семью. Но я же вижу правду… Однажды, пока они сидели вместе на кухне, а я играла с Миром, я услышала разговор: — Помнишь, ты обещал, что никогда не соврёшь? Может, перестанешь ночами уходить к ней. Я же все знаю, Дан. Я готова воспитать детей сама, не в первый раз, — споткнулась и проглотила окончание слова. Больно. Ей все ещё больно, ведь эти раны не заживают. Шёпотом продолжила. — Только не лги ни мне, ни детям. — Тань… — Тин. Не молчи, продолжай. Просто я для тебя больше не Таня. — Прости меня пожалуйста. Найди того, кто тебя достойней, чем я. — Заткнись, Балан. Ты знаешь, что я никого не полюблю. И достойнее тебя не было никого. Я однолюб. Один раз я полюбила по-настоящему и думала, что это навсегда. Итог и ты, и я знаем. Я полюбила тебя спустя семь лет и вообще не думала, что из этого что-то выйдет. Но я любила тебя и люблю. И наши дети, о которых мы так мечтали, сидят в соседней комнате и не понимают, нужны ли они тебе. Знаешь, я не буду говорить громких фраз про развод и прочее… Но меня ты можешь предавать, унижать, разбивать сколько угодно, хоть бей, хоть убей меня, раз разлюбил, но никогда не лги и не предавай детей! Я не знаю, как мирить взрослых. Я не хочу, чтобы маме было больно, а папа ко всему этому был безразличен. Я люблю и маму, и папу. А брат папу ещё сильнее. Райко не видел, как мама ночами плачет на пустой постели и не выходит после днями. Брат не видел, как трепетно раньше папа обнимал маму и рассказывал всей своей семье сказку. Он не винил в этом ежечасно себя. У брата эта картинка ломалась с младенчества. Он не видел разницу. А я видела. И от этого больно за нас. Больно за маму, что сейчас чуть ли не срывает голос от плача. За папу не больно. Ведь он все поломал сам… Не знаю, как человек в восемь может мирить родителей, но в голову не приходит ничего, кроме уронить что-то в комнате. Ваза. Хрустальная ваза, которую маме папа подарил на день рождение и куда она ставила свои любимые ромашки. Да, ромашки, ведь подарите вы Тине Кароль срезанные чайные розы, она на вас осуждающе посмотрит, а после весь день будет ворчать, что розы лучше живыми… Эта хрустальная чаша безусловно важна для них обоих, если в отце ещё осталось что-то человеческое. Пока брат отворачивается к окну, беру его пистолет с пенопластовыми пулями и целюсь в вазу. Промах. Снова мимо. Попала. Звон. Разбито. Родители пока не поняли. Кричат. Не слышат. Кидаю игрушку на ковёр, подбегаю к полке, собирая пули и отбрасывая их на ковёр, и, нарочно порезав палец, собираю осколки в ладонь. Это ради родителей. Это ради родителей. Стекло неожиданно вонзается в кожу и я нечаянно кричу. Крики на кухне замолкают. — Стой. Это Вира? — едва различимым шепотом. — Да, Тань, — наверное, мама на него очень строго смотрит. — Тин. — Девочка моя! — мама влетает в комнату, падая на колени, чуть ли не в стекла, и с испугом смотрит на мои ладошки. — Дан, аптечку. — Осторожней, мамочка. Мне не больно, честно-честно, — но слеза предательский расчерчивает кожу. Она смотрит на меня с недоверием и шепотом обещает, что скоро будет не так больно. И эту фразу можно вынести в эпиграф к семейной жизни в этом доме. Тот, который когда-то после школьники обязательно будут опровергать в своих наспех написанных сочинениях, а жанр в учебниках будут выносить, как трагикомедия. И, наверное, от этого кому-то и смешно, но только не героям. Герои настрадались. Герои отчаянно плачут, поглаживая меня по голове и стараясь в пальцах унять дрожь. Герои слишком много пережили и достойны счастливого финала, а вместо этого им месяцами изменяют. Мама дрожащими руками по осколку забирает из моих ладошек, боясь меня порезать. — Девочки мои… Таня, встань с колен, поранишься. Ринка, иди сюда, сейчас обработаем раны на ладошках. Резко встаю и отхожу назад. Папа удивлено смотрит на меня. — Ты вначале обработай мамины шрамы на сердце. Незаживающие. — Виринея! Дай отцу обработать ладони. Стекло опасно. Доченька, пожалуйста. Ломаю гордость. Мама собирает в совок стекла, но немой мольбой просит послушать. Я только ради мамы, правда. В её глазах отражается весь страх за меня, удивительно, но все ещё любовь к папе. После всего? Несмотря ни на что? А ещё простое отчаяние. Мама устала. Морально ли, Физический ли… Не важно. Разницы нет. Загружает себя работой, буквально ежедневно падая с ног от усталости, вновь сдирая ногтями верхний слой кожи с ладоней. Чтобы физическая затмила моральную. Напоминая себе, что у неё трое детей, одному из которых надо позвонить и выслушать его открытия мира. Внутреннего, внешного — разницы нет, но для неё важно. Ведь он родной. Приходит в нашу комнату, каждого целует в лоб и ложится рядом. Устала. Плачет. Только не как в стихе Агнии Барто — не из-за мячика. Засыпает со слезами на глазах и снова забывает закутаться. Мёрзнет. Кутаю её любимым пледом и ложусь обратно. Пусть наша ранимая Таня больше не плачет, пожалуйста… Папа уже закрепляет бинты, к тому времени, как мама собрала все осколки. И можно бы было сказать, что все хорошо и мы семья, когда папа приседает и помогает маме собирать стекло. — Береги руки. — Думаешь, бинта не хватит? — Нет, просто волнуюсь за тебя. Не смотри на меня так, я все ещё помню, как это делать. — Как раз именно этому я и удивлена. Это была моя любимая ваза. Ты разбил меня и она разбилась. Иронично, правда? — Я тебе новую подарю. — Нервную систему? Может жизнь, в которой меня не будут преследовать панические атаки или же хотя бы память, где я помню Его запах, наши моменты, которые Веня помнит лучше, чем я? — Да что с тобой сегодня? Давай куплю билеты, улетите с детьми куда-нибудь на море и успокоишься. — Хм, действительно. ЗАГС ещё открыт, поехали разведемся, а лет через десять ты мне скажешь, каково с тремя детьми отдыхать на море. — Дочь, мама всегда такая? — А ты ещё реже бывай дома, может только через год узнаешь, что у неё снова на губах красная помада при каждом выходе и обезболивающее в кармане. Знаешь, пап, да лучше бы у меня не было отца, чем такой, как ты. Чем видеть из-за тебя маму в слезах и бояться, что в следующий раз скорая её не спасёт. Лучше бы ты умер, пап, может так хотя бы не предал её веру. Мама отшатывается к стене и не дышит. Сбрасываю только что повязанные отцом бинты и прижимаюсь к ней сильнее. Я знаю, о чем она думает, как, вероятно, и все в этой комнате, кроме младшего. Мама присаживается и заглядывает ко мне в глаза. Её синие когда-нибудь устанут плакать. Поглаживает меня по косичкам и просит: — Вир, никогда не говори так… он же все-таки твой папа, твой родной человек. — Родной человек, из-за которого ты плачешь каждую ночь. Нет уж. Отец, убирайся отсюда. Уйди, если ты её хоть когда-то любил. Жить мирно у вас не получается. Ты почему-то сразу пытаешься её уничтожить. Уходи, пап. — Дайте вас поцеловать последний раз. — Крайний. Мама живет по законам сцены. И отец это знает. Но почему же… — Хорошо… крайний. Райко, малыш, папа сильно-сильно тебя любит, обещай защищать девочек. — Обещаю. — Вира… когда я увидел тебя там, на маминых коленках на скамейке в парке, я не поверил. Я не поверил, что такая чудесная девочка моя. Наша. Что ты и есть маленькая нежность. Вирин… как бы не испортились наши отношение сейчас, я был рад… всегда за то, что ты у меня есть. Я люблю тебя, дочь. — Я сегодня назову тебя Таней, а больше никогда так не назову. Прости меня, родная, что все происходит так. Прошу тебя, не сломайся. Береги себя, больше отдыхай, люби, выкинь из косметички алую и прекращай доводить себя до реанимации. Я люблю тебя, как бы больно нам сейчас не было. Спасибо тебе за все, девочка. Предателей не прощают. Потому, прощай. — Я не знаю, что ты задумал, но прошу, осторожней. Напиши, как доедешь. Предательства дети не прощают, Бывает то, что сложно изменить, Но знаешь, иногда так бывает — Любовь после смерти вечна… Полночь. Мама пьёт пихтовый чай, хотя помог бы ромашковый. Папа уехал три часа назад. И не единой смс. Мама волнуется. Третья таблетка успокоительного. — Мама, хватит. Пожалуйста, — она смотрит отчаянным взглядом. — Знаешь, я бы сейчас была бы не против билета на море, чтобы утонуть. Прости, моя девочка, что тебе вновь пришлось взрослеть так рано. — Не говори так, мам. Мы справимся. Паша звонит. Отдаю маме трубку и иду к Аркаше. Взрослые разговоры ведь подслушивать нельзя. Попугай спит… кажется сегодня нарушу правило. — Ты сидишь? — Что случилось? Орлов не молчи! — Тин, понимаешь, там Балан разбился по дороге домой. Гудки. Тишина. Крик.