picture of destruction

Сэм открывает глаза, но не помнит действительность такой, какой она была час назад, пять минут назад или секунду назад. Приходится немного подняться с заднего сидения и взглянуть в окно, покрывшееся инеем и морозными узорами, за которыми сложно было разглядеть что-то, кроме заснеженных равнин. Сэм старается напомнить себе, кто он такой. Что он делал — упуская мысли, текучие, густые и холодные, чего сделать не успел. У этих мыслей чёрный оттенок бездны и он может вспомнить, что произошло. Может, но так ли этого хочет? Дышать становится невыносимо больно, морозный воздух пронизывает машину, а вместе с холодом приходиться вдыхать пыль, затёрто-стёртую, была ли пыль пылью, если со вкусом, попадающим на каждый рецептор, можно назвать её вековым пеплом. Дин открывает переднюю дверь, куртка настолько лёгкая, что при желании можно увидеть, как его бьёт мелкая дрожь, а на лице, красном-красном, почему-то, со взором полного воображения, начинает казаться, что оно немного окровавленное, каким запомнил его Сэм в последнюю секунду. — Лютый мороз, — от Дина пахнет кофе с виски, и, почему-то, сожжённой плотью. Выгоревшей, как сгорают из ума Сэма любые мысли о реальности происходящего. — Сэмми, не спи на морозе, продавать душу снова не собираюсь. Он заводит машину — Детку? вспоминает Сэм; — и, наконец, можно увидеть очертания заснеженной дороги без единой души, даже без каких-то зданий, которые дали бы какую-то конкретику местности. Снег осыпается тоже неестественно, как пепел, которым так давится Винчестер, пытаясь занять удобное положение сзади, — он никогда не ездил сзади с Дином? — когда от каждого движения холодом сводило кости и мышцы. Когда получается вернуть очертания не только предметам, но и людям, Сэм впивается в чужой затылок взглядом, острым и немного испуганным, потому что силуэт брата наливается чернотой, пустотой, всем тем, что так глубоко пробивалось осадком на душе. — Люцифер, — на выдохе произносит он, образ на секунду рябит, мутнеет, как старая плёнка, с кислотными пятнами времени. Дин поворачивается к нему через левое плечо, исключительно принципиально, вполоборота, и немного щурится. — Никогда не мог тебя обмануть. Сэму кажется, что при желании, мозг может замёрзнуть у него за одну секунду, но он пытается вернуть себе самообладание, восприятие и осознанность, потому что не может позволить себе потерять лицо перед Люцифером, а Люцифер пытается прогреть машину с лицом Дина, если приглядеться, то он всё ещё немного дрожит; неужели, ему тоже холодно? Образ того, как они падают вгрызается в сознание с особым упоением. — Мы в клетке, — какая гениальная мысль. Присмотрись, оглянись, похоже ли это на клетку? Сэм чувствует раздражающую боль в глазах от обилия белого цвета, непонятно откуда отражающего свет. — Если хочешь назвать это клеткой, называй это клеткой, потому что сейчас это действительно принадлежит тебе, Винчестер, ты никогда не был в Норвегии, объяснишь? — Девятый круг по Данте, — Сэм чувствует себя дураком: — Говорили, что там холодно. — М-м. Красноречивый ответ, Люцифер приводит машину — это так отвратительно, так глупо, убери руки от руля, она тебе не принадлежит, просто убери руки, Господи, это наша- — в движение. Кажется, Люцифер слышит каждую мысль отчётливо, потому что усмехается. Наконец-то, его лицо снова рябит, сменяясь на лицо бедного Никки, помнишь Никки? Его тело сгнило в Детройте, как гниёт любое мёртвое мясо, но ведь Ник был живым, я поставил шах и мат в твоей партии. — Рассказать тебе, что здесь происходит? Сэм разглядывает местность, хочется выйти из машины на ходу и понять, определить каждую секунду происходящего, осознать, что он действительно выиграл для окружающих, но не выиграл для себя, потому что, Сэмми умный мальчик, он помнит по рассказам старшего брата, что в Аду ты живее всех живых, пока твой разложившийся труп пытают. Пытают, насилуют, делают всё то, что должны делать по определению демоны. А что должен делать Дьявол, ведь он — в мелочах? — Обижаешь, Сэм. Не рассказывать, понял. Представь штат Канзас. Там хотя бы теплее и не воняет. Почему он это делает, сам не знает, но штат Канзас мягко растекается по телу чем-то, вроде уюта. А импала едет, едет, едет. От заснеженных дорог не остаётся ни секунды, они въезжают в Питтсбург, Люцифер постукивает пальцами по рулю, выдумав такт; раз, два, три, три, три, раз, два, три, по три удара на счёт три, Сэм не знает, почему Питтсбург и не знает, почему здесь не камера пыток, в которой ему должны вырезать органы или он должен гореть в огне, или его должны насиловать, или хоть что-то из этого мерзкого списка больных психопатов. Ритм сбивается. — А какой в этом смысл? — Прости? — Какой смысл в том, что я буду тебя пытать? В теории, мне интересно, что ты можешь из себя представлять, а на практике, — он взглянул в зеркало: — кажется, вполне вижу. Тебе не больно? — Нет. — Хорошо, что пока не больно. Я был зол. А потом подумал, что лучше узнать можно разговором, позволь мне такую прихоть. И после подумал, что лучше справляться с одиночеством адекватными способами, чем пытаться унять злость бесполезным унижением и проявлением силы. Я без того знаю, что могу сделать с тобой, разве я не прав? — Я не знаю. Сэм вспоминает. Как они вместе избивали Дина, как они убили Каса, как они убили Бобби и ему хочется выблевать окровавленное, разбитое отвращение наружу, головная боль разрывает череп, маленькими, еле заметными трещинами. Сэм вспоминает, всего миг своего триумфа и разбитого зеркала в их комнате сознания, победа над ним, крик Люцифера, до лопнувшей барабанной перепонки, а потом зацепившиеся пальцы за плечо Адама-Михаила, с желанием оттолкнуть. Сэм вспоминает, что падение сломало ему все кости; решётки, чернота, Клетка на самом деле это просто клетка, какой её можно было представить. Люцифер цыкает. — Это место тебя удивит, но никогда не смей думать про что-то, что делает мой папаша — просто. Это ваша самая главная ошибка. Тело вспоминает боль от переломанных костей, и Сэм заваливается на заднее сидение, усыпанное пеплом, снова, начиная биться в судорогах. — Просто клетка. — снова передразнивает Люцифер, но глаза у него внезапно алеют и боль пропадает за раз совсем. ××× Они снова едут. Дорога пролегает через какую-то пустыню, Люцифер держит руль одной рукой, только в этом совершенно нет смысла, как нет смысла ни в чём из того, что происходит, но всё на искусстве веры. Сэм садится, пытаясь отодвинуться как можно дальше от водительского сидения, что расценивается Люцифером, как самая тупая и бесполезная попытка сбежать. — Можешь попробовать выпрыгнуть из машины на ходу. Авось получится. — Я в Клетке. — Поразительное умозаключение. — Это Айдахо? — Айдахо. — Ты меня не пытаешь. — А хочешь? Может, ты мазохист. Сэм пытается построить полный образ, но у него не получается, он ощупывает тело на присутствие того, что рука может пройти сквозь или что-то вроде, но натыкается на своё настоящее тело, Сэм пытается понять, что ему делать дальше, но всё, что есть, это то, что Люцифер сидит за рулём импалы и едет дорогами по Айдахо. Вот. — В Айдахо нет пустынь. — Мы на границе. Наверное. Твой мозг. — Я не мазохист. — Спасибо, что сообщил. В голосе Люцифера скользит лёгкая насмешка, через зеркало — Сэм ловит и это, на зеркале точно не было трещины, но здесь она есть и делит его лицо пополам, немного разрезая и чужое — можно заметить, что вместо такого звучащего тона, наоборот отражается какая-то лёгкая, хоть и кривая, улыбка. — Что значит мой мозг? — наконец-то Сэм медленно возвращает себе сознание и ощущение «здесь». — Материальная клетка впитывает мысли и образы. Иногда это играет худшую сторону, потому что она вытаскивает что-то травмирующее, о чём ты, может, и забыл, но здесь ничего не забывается, всегда существует. А иногда, в угоду того, что ей в первый раз достался вкус человеческой души, можно наслаждаться этим. Люцифер немного прибавил скорость, и Сэм чуть нахмурился, не совсем понимая, что к чему. — Первое время будет действительно сложно, — кивает, со знанием дела, действительности, реальности, Клетки, Люцифер, но потом легко жмёт в чужом образе плечами, чуть морща нос от приторной правильности мыслей Сэма. — Но можно привыкнуть. Во-первых, я не могу показать тебе истинный облик, потому что ты сойдёшь с ума. И я бы сказал, что это не так важно, потому что с ума ты сойдёшь в любом случае, когда у меня закончатся силы тебя защищать, но всё же на первое время мне хочется, чтобы ты был собой. Так что, Ник. Сэм думает о разложившимся трупе в Детройте. И они въезжают в мрачный, мутный Детройт. Люцифер тяжело вздыхает. — Во-вторых, не позволяй мыслям так маршировать в твоей голове. Никому от этого пользы не будет. Старайся контролировать всё, о чём думаешь и как именно думаешь, целее будешь. Они едут по каждой улочке Детройта, будто бы Люцифер пытается что-то найти, но не находит и в конце концов, кажется, на его лице тоже отражается лёгкое ощущение боли, когда он немного притормаживает, чуть откидывая голову на сидении. Плечи у него вздрагивают, и он прикрывает глаза на пару секунд, а потом под веками разливаете кровавое золото и на зеркале появляется новая трещина. Сэм снова чувствует озноб всеми клеточками тела, ему интересно, является ли он здесь мёртвым или это ни туда и ни сюда? Смысл слов доходит до него с опозданием, но всё же доходит, а вместе со взглядом в разбитое отражение, начинает проясняться образ, только вот... — А что значит материальная? — Клетка. Само место. — А... — Нет. На некоторые вопросы давать ответы я тебе не собираюсь. — Где Адам и Михаил? — В своём аду. Сэм хмурится, яснее не становится. Он пытается повторить про себя, кто он такой и что он здесь делает, а ещё, почему за рулём импалы Люцифер, потому что, если долго смотреть в окно, разглядывая полуосвещённую, безжизненную улицу Детройта, это начинает от него ускользать, как и самоощущение того, что он — это он, когда он смотрит в зеркало и они с Люцифером отражаются разбитым отражением. И они снова едут, на этот раз легко узнать дорогу, они едут по Техасу. ××× Сэм подпирает лицо ладонью, от него всё ещё пахнет пеплом и кровью, но это меньшее, что могло бы быть в его представлении; за окном движется мир. Дороги, холмы, пустыни, поля со слишком искусственной, зелёной травой. — Он тебе нравится? Такой? Люцифер молчит. Сэм готов поймать его на лжи. — Разве он, не красив без людей? — Пустой слишком. «Как ты». Люцифер усмехается. — И одинокий. — Хотя бы не уничтоженный. — Это прогресс. От чего-то избавляются, что-то новое создают. — Эволюция и прочие прелести, не глупи, Сэм, — от мягкого тона Винчестера снова начинает немного тошнить: — Бог создал мир. И для кого? Для вас? — Почему ты думаешь, что мы относимся к миру так, будто он нам принадлежит, — он хмурится, резко отворачиваясь от окна и пытаясь поймать Люциферов взгляд, но тот, наоборот, смотрит только на дорогу. — Ты рассуждаешь, уверенный в собственных убеждениях и предрассудках, желая затолкать всех под один критерий. Это как сказать: все ангелы больные мудаки. — Все ангелы больные мудаки, — закатывает глаза Люцифер. — Кас не такой. — О. Сказать тебе, какой Кэсси? — Габриэль не такой. В Люцифере что-то резко меняется. И от насмешливо-превосходящего взгляда не остаётся и следа. Его пальцы сжимаются на руле, кажется, от гнева. И отчаяния. — Чтобы ты знал, очень мало людей думают, что им принадлежит этот мир, чтобы можно было творить всё, что в голову взбредёт. Люцифер задумчиво отстукивает ритм и Сэм, если честно, начинает немного беситься от звука этого стука. — Что? — Ничего, я думаю о том, что ты сказал. — Неужели. — У нас вечность впереди, я могу и подумать о том, что ты говоришь. В этом прелесть нашего спора, ты уверен в том, что пытаешься донести до меня, я уверен в том, о чём пытаюсь тебе толковать. Отсюда я не могу ничего сделать, а ты не можешь мне помешать. В теории, я могу попсиховать и сделать тебе больно, о чём мы с тобой говорили, но в этом не будет смысла. Только у тебя нет аргументов, — Люцифер внезапно тормозит на плохо освещённой улице и поворачивается к Сэму, чтобы, очевидно, разглядеть чужое лицо и любую эмоцию, которую с лёгкостью может почувствовать, прочитать и проглотить, но чуда конструктивного диалога в этом не будет. — А у тебя они есть, — хмыкает Сэм, отворачиваясь к окну обратно, потому что не может смотреть и видеть реальность такой, какой она здесь была. — Кроме того, что люди — мерзкие твари, которые всё испортили и забрали у тебя папоч... Сэму становится слишком сложно говорить, он накрывает горло пальцами, ощущая так, будто ему вскрыли горло и из открытой раны хлещет кровь, на пальцах ничего нет, а он пытается открыть рот, коротко содрогаясь. Если сначала кажется, что это сделал Люцифер, озлобленный на правду, то Сэм очень скоро улавливает морщинку между бровей и озадаченное выражение лица, а потом чужие глаза снова приобретают оттенок кровавого заката и ощущение застрявшего в глотке лезвия, которые раздирает его изнутри, пропадает. — Разве это уже не аргумент? Вас пытались представить, как светлых, чистых созданий, но посмотри, на что люди способны. — А знаешь, на что они ещё способны? — раздражение возвращается по капле, как и образ Люцифера, он снова приобретает чёткие очертания без черноты. Сэм пытается открыть дверь машины, чтобы выйти, потому что кажется, ещё немного времени в пространстве импалы и у него начнёт развиваться жалкая адская клаустрофобия, а представить, что где-то здесь всё ещё холодный пол и решётки, удаётся с таким успехом, что он начинает чувствовать, как бросает сначала в холод, а потом в сильный жар. — На многие хорошие вещи, заслуживающие столько же внимания, сколько ты уделяешь грехам. — На хорошие вещи и Дьявол способен, разве это перестаёт делать меня Дьяволом? Сэм выскакивает из машины и Люцифер едет следом, что довольно странно, будто бы он не может допустить, чтобы Винчестер ушёл на несколько метров от него и на его лице снова появляется выражение боли. — А в чём смысл? — Нет разделения! — рявкает Сэм, а потом меняется в лице и останавливается около мотеля. Он разглядывает здание так, будто что-то давно забытое, царапает стенки сознания так сильно, что сейчас старые раны начнут кровоточить. — Нет плохих и хороших. — Есть те, от уничтожения которых ничего не изменится. Люцифер тормозит около мотеля и выходит, привалившись к машине, скрещивая ноги. — Так вот почему Детройт. Я не знал. Сэм шмыгает носом. — Мне было четырнадцать. Ему было четырнадцать, когда они всей сломанной семьёй приехали на дело в Детройт, но всё спуталось, смешалось, помутнело. Когда Сэм проснулся, перерезанная кожа вдоль предплечий была зашита, а Дин в первый раз повысил голос на отца в коридоре. В этом мотеле, Сэм скользит до номера «334», проводя пальцами по стенам, опустошенному и выдуманному, в ванной комнате всё ещё разлита вода из ванной и у неё розово-алый оттенок. — Всё имеет значение. — Пошёл ты. ××× — Кофе. Он хоть и выдуманный, но какое-то удовольствие может быть. — говорит Люцифер, протягивая Сэму бумажный стаканчик. Сэму хочется верить, что там яд, который убьёт его до пустоты, черноты и беспамятства. Жаль, что так не бывает. — Бывает, просто не у вас. — Не мог бы ты не лезть ко мне в голову? — Ты боишься, потому что обычно людям это не нравилось. Что они там находили, пока ты держишь образ самого себя, но я был там. — Люцифер снова трогается с места, и эта дорога ведёт их в приличное никуда, а если верить табличкам, направление, которое выбрал Люцифер среди всего хлама Винчестеровских местностей — до Иллинойса. — Я не боюсь. Мне просто это не нравится. Я хочу быть собой, а не Сэмом-Люцифером. — Мы с тобой уже Сэм-Люцифер. — Нет. Я настоящий. — Не будь так уверен, здесь таких понятий нет. Сэм нюхает кофе, который действительно пахнет обычным, живым кофе, слишком крепким и слишком, слишком необходимым, чтобы на секунду представить, что он всё ещё есть. Что его тело — принадлежит ему с каждым глотком иллюзии и тошнотворное чувство снова заполняет органы. — Так боишься не оказаться собой? — Я слишком долго чувствовал, что моё тело мне не принадлежит, что ничего, чёрт возьми, мне не принадлежит, и я не хочу, не хочу чувствовать это снова после смерти. — Сэм разглядывает равнины за окном, на которых так пусто, что хочется спрятаться где-нибудь в этой пустоте, сбежав от единой мысли разбитого, убитого, неправильного. — Маленькая оговорка, Сэм, ты не мёртв. Люцифер разглядывает его лицо в зеркале, когда трещины заставляют крохотный кусочек, отвалится, оставляя чёрное дно. Похоже, он действительно что-то там находит. Что-то видит, чего не может увидеть Сэм, даже не пробует, пытаясь закрыться кофе, поднимая руки и создавая ощущения контроля пространства около себя, своего тела и мыслей. Больше они не разговаривают, лишь едут по дороге, которая здесь кажется неестественного долгой и длинной, а пустой, забытый мир кормит отчаяние и демонов внутри. На языке оседает вкус пепла, а в голове оседает медленное, туманное осознание личного ада. — Нет, — мягко прерывает мысли Люцифер и Сэм, если честно, совсем запутался, кем пытался быть Люцифер здесь, он даже не уверен, настоящий ли этот Люцифер, кроме его взгляда, холодного и такого же пустого, как всё вокруг. — Это не твой личный ад, ты знаешь. Конечно, думает Сэм. Перестаёт закрываться руками, понимая — конечно, он знает, что это не его ад, это при всём своём желании сложно назвать адом или местом, которое получило название от самого Господа, это похоже на что-то, где ты пытаешься прийти к определённой мысли, только от тебя она ускользает, тебе не нужно спать, есть и дышать, но зачем-то ты делаешь всё это, прося остановить машину у какого-нибудь придорожного, вырванного из памяти, очередного мотеля, чтобы завалиться в кровать и не спать, нет, закрыть глаза, слушая тиканье часов и быть всё ещё собой. Он никогда не спит, конечно, только думает, хоть и осторожно, чтобы не нарушить сомнительное ощущение покоя и не оказаться где-нибудь там, где ему находиться не хочется. Где-то, на подобии Нью-Мексико или Аризоны, слишком жарко, так жарко, что иногда Сэм может содрать сгоревшую кожу, потянув за маленький край; а где-то, в Вайоминге, например — сверхъестественно холодно. С хрустом снега под ногами, Сэму кажется, что хрустят исключительно его кости. Хотя, это странно, потому что Вайоминг не на таком уж севере, по крайней мере, Сэм помнил его совсем не заснеженным. Данте Алигьери писал, что девятый круг, с изменниками и лжецами, холодный. И Люцифер. Конечно, Люцифер здесь играл главную роль. Его одежда, та, в которой был Дин в те секунды — он обещал не лгать, но солгал в тот момент, потому что как бы Винчестеру не казалось, что это его первое пробуждение в клетке, в действительности оно таким совсем не являлось, — сменилась. Теперь всё та же долбанная рубашка из джинсов и смятая футболка. Без крови. Странно, что она была без крови, потому что Сэм явно не мог вспомнить, когда Люцифер вообще был без пятен окровавленности на чужой шкурке. Но холодно ему было точно, иногда его переклинивало за рулём или на улице, и он начинал мелко дрожать, хоть пытался это скрыть, не меняясь в лице, только взгляд начинал приобретать чёткость. Иногда они говорили слишком много и слишком ни о чём, а иногда слишком долго молчали. Сэму казалось, что, если он не нарушит молчание, они могут провести в этом густом мраке целую вечность в самом деле. Личный Сэмов ад был совершенно в другом, и удивительно, что они знали об этом вдвоём, хотя Люцифер не то, чтобы светил этим знанием, а для существа, которое было буквально в голове и знает, чем мыслит жалкий человек, ничего из себя не представляющий, он удивительно много свободы позволяет и уделяет внимание, хоть иногда и не желает слушать что-то очевидное Сэму, благодаря человеческой природе, и совсем отдалённое для Люцифера, который недостаточно хорош, чтобы быть архангелом и, как оказалось, недостаточно плох, чтобы стать настоящим Дьяволом, стерев сущность. Выдавали только разве что глаза. Кажется, что прошла максимум неделя, с одного мотеля до другого, с одного конца великий Америки до другого, всё ещё можно представить любую точку света, чтобы понимать глубину не реальности, Сэм ловит ощущения, глотая вязкую слюну со слизью; прошло два года. Два года — вечной дороги. Ради интереса; они едут в горах до Осло. Норвегия. Если не говорить о личности, то это почти терпимо. Если думать о том, что Дин в порядке, становится невыносимо, потому что Бобби мёртв. Если думать о том, что Люцифер из всех возможных вариантов дозволенного и допустимого, не выбрал пытки, становится смешно до истерики. Хочется, чтобы импала разбилась в заснеженных горах, когда за пределами её салона адский мороз, что на окне какие-то изворотливые узоры, складывающиеся в единый смысл. Но ничего не разбивается, остаются только мысли, что такого можно спросить, от чего ни Сэм не уйдёт в себя, ни Люцифер. Но ничего нет в этой реальности такого, о чём им можно было поговорить, только продолжить существовать там, где Сэм самолично проглотил ключик. ××× — Неужели забвение невозможно? Они остановились около Гранд-Каньона, потому что Люцифер никогда не видел Гранд-Каньон. 446 километра пустоты, почему-то, вода внизу кажется такой же густой и чёрной, как то, что периодически видит Сэм вместо чужого образа. Река Колорадо никогда не выглядела настолько отчаянно, как она выглядит в воображении человека. Машина припаркована чуть ли не на самом краю и Сэм глушит желание столкнуть Люцифера с капота, потому что вся его поза напоминает Дина. — Возможно, но не для таких, как ты, Сэм. Здесь красиво. Кровавый закат, воображаемое солнце не заходит на границах, оно потухает, сожранное адскими тварями. Люцифер хмыкает; «что ты так прицепился к адским тварям», «потому что мне нужно кого-то винить», «кого-то, вроде себя, верно?» — Я его почти не помню, — Сэм обнимает колени в каком-то искренне-детском жесте защищённости, положив на них подбородок. — Мне было лет одиннадцать, а Дину пятнадцать, когда отец в первый раз привёз нас куда-то с целью отдохнуть. Просто побыть. Люцифер задумчиво поджал губы, так, что уголки губ немного опустились и Сэм нашёл в этом свою собственную реакцию. И зачем он говорит весь этот бред, если в этом нет никакого чёртового смысла. Кажется, рядом разводят руками; «во всём есть смысл, если приглядеться». Но не всегда этот смысл понятен. Отлично, думает Сэм. Если во всём есть смысл, то ты, должно быть, быстро понял, что никто не даст тебе использовать людей в качестве разменной монеты. Должно быть, прямо сейчас, проведя третий год в дороге, можно понять, что ты остаёшься здесь, в клетке и что Бог создал её не просто так, как и создал не просто так всё вокруг. Возможно, возможно, что падение было необходимо, ведь во всём есть значимость и смысл, верно? — Верно. И это, блять, странно. Что Люцифер кажется спокойнее, холоднее и от смирения он немного опускает голову вниз, чуть наклоняясь к краю капота или к краю горы. Что Люцифер может позволить себе согласиться. Что Сэм ведёт с ним философские беседы, даже если и не вслух. Что о философских беседах — крайность, от которой хочется лезть на стенку. — Правило клетки, полагаю, помогает мне. — Что-то вроде закона джунглей? — Что-то вроде «Бойцовского клуба». Всё, что происходит в клетке, остаётся в клетке. У меня нет причин сейчас срываться или пытаться что-то сделать, но это не значит, что, если я снова окажусь на свободе, я перестану что-то делать. — Оправдываешься, — вдруг хмыкает зеркально Сэм и вскидывает голову с колен: — Прямо сейчас ты оправдываешься, пытаясь просто показать, что ты делаешь то, что делаешь. Потому что это тоже замысел? — Конечно. Не папочки, мой. Это восхитительное чувство, вызывающее во мне дикий восторг, Сэмюэль, этот замысел исключительно мой. — Это хрень, и ты это знаешь. Вы с Майклом только и твердили о том, что ваша битва была предсказана давным-давно и бла-бла-бла, потому что Бог это запланировал. — И где мы теперь? — А теперь ты пытаешься применить на мне психологический приём, который заставит меня чувствовать превосходство над тобой, чтобы ты смог вернуть его себе неожиданно для меня, но запланировано для себя. Сэм отводит взгляд на воображаемые звёзды и ему кажется, что здесь, в мире, который полностью создан из мозгового шторма, они выглядят тускнея. Каких-то вообще нет, что сразу даёт знание о том, что это не их небо. Люцифер терпеливо скалится, не спеша разъяснять и тоже разглядывает небо. — Ты ничего не остановил, чтоб ты знал. Просто отложил на неопределённый срок. — Кроме тебя психопатов найдётся. — Предсказание на будущее? Постой, ты назвал меня психопатом? — А ты нет? — Сэм отводит взгляд, глаза у него начинают смеяться, а потом он сам, но понимает, что кажется, Люцифер тоже предсказал будущее и он медленно, но верно, сходит с ума, смех звучит немного нервно, истерично, ломко. — Думаю, всё же нет. В объективном понимании психопатии. Человеческой. Так уж всех ангелов можно психопатами назвать при всём желании, потому что в нас не вкладывали осознанность чувств. — А как ты... У Люцифера пустеет взгляд: — Мне хватило, — он постучал указательным пальцем по виску: — Мыслей, чтобы понять, что что-то не так. Но разве это было правдой? Было ли что-то не так или Люциферу не понравилось, что появились новые существа, укравшие внимание Отца? Он обещал не лгать. Люцифер усмехается. — А какая разница, как? Если важно только то, что это произошло. Как видишь, он терпеть не может, когда его упрекают в ошибках. — Да в чём ошибка-то? — Сэм хмурится, резко вставая с капота с желанием хоть как-то двигаться, потому что он устал, он так устал находиться там, где вечность за вечность, где начинает действительно осознавать смысл солипсизма, как чистую монету. — Не следует привлекать новые сущности без крайней на то необходимости. — Отлично, ты в курсе, что этот принцип даже не может к этому относиться? — По мне, главное в философии то, как ты будешь трактовать это в определённом контексте, — у него на лице не отражается ничего из человеческих эмоций, будто за одну секунду он моментально научился проявлять эмоции в образе, ничего, кроме какой-то отдалённой глухоты, но потом губы снова растягиваются в усмешке; усмешке и ожидании. — Это субъективно. — Что? — То, что ты считаешь создание людей лишним. — Ему было одиноко, и никто не оставил ему игрушки, — наигранно ласково пробормотал Люцифер, снова опуская уголки губ. — А что же ты к этим игрушкам ревновать начал? — Думаешь то, что я испытывал, было ревностью? Я думал, ты выше этого. — Ниже. Прямо на... Я не знаю, мы на самом последнем круге? — Да. — На этом уровне ниже, — Сэм вскидывает руку, а потом безвольно опускает. — Какой, блять, ебаный смысл думать об этом сейчас, если МЫ уже есть. Люцифер удивлённо вскинул брови, а потом медленно, немного вальяжно поднялся и сделал крошечный шаг в сторону Винчестера, но тот отшатнулся, споткнувшись об камень и рухнул на землю, жмурясь от бессилия. — Вы есть. Это проблема. — Это твоя проблема. — Я её решал. — Нет, тебе плевать. Хотел бы, убил бы больше народа. Ты в этом плане даже пацифист — вирус, война. Мы убьём себя сами, потому что мы всё уничтожаем. А тебе просто хотелось показать братцу, что у тебя клинок больше. Люцифер нахмурился, когда снова вдруг услышал истеричный приступ смеха. Ещё бы сантиметр и Сэм рухнул бы в Гранд-Каньон. — Умно. Но глупо. Сэм пытается думать о чём-то отвлечённом, чтобы перестать смеяться, нервно, испытывая, как кости сводит от каждого лишнего движения. Оно длиннее всего на свете — и короче, быстрее всего — и медленнее, самое дробное — и самое неразрывное, его меньше всего ценят, но больше всего сожалеют об его отсутствии, без него ничего не может быть сделано; когда его мало, оно пожирает всех и вся без следа, а когда много — дает возможность вздохнуть спокойно. Люцифер нахмурился ещё чётче и ощутимее. — Это время? — Да. Время. Тебе просто стоило принять тот факт, что всё меняется. Маленький, озлобленный ребёнок, который так сильно хотел, чтобы у него всегда было то, что он имеет, что ты даже не допустил возможность... Люцифер развернулся и пошёл, как показалось, Сэму в стороны машины. Но нет. Он отходил от неё и ничего не выдавало ни его гнева, ни резкого, громкого отрицания, кроме отведённых назад, напряжённых плечей, из-за чего лопатки торчали так, что при желании можно увидеть размах огромных крыльев. — Маленький ребёнок! — крикнул Сэм, снова рассмеявшись. Только боль приковала его к земле обратно. Боль всё делала терпимее, но не существеннее. ××× Десять лет Сэм объездил в полном одиночестве и вот тогда, тогда можно полностью ощутить то, что можно назвать своим адом, своим принятым, отвратным, искусным адом, который забивался в лёгкие осадком пепла, от города к городу и вернувшись в Северную Дакоту, вернулось и ощущение первых секунд, объятых клеткой, за секунду — года, когда все детские страхи вгрызаются в тело, срезают кожу, когда раны, самые старые, самые забытые — открываются снова и кровоточат, кровоточат, кровоточат. Винчестер воображает бутылку виски и иглы с нитями, чтобы зашивать каждую рану, но они снова расходятся, гниют; гной вытекает с сукровицей, ожоги набухают. Он не может сесть за руль, да даже не может собрать себя, в заброшенном мотеле, в котором ему лет четырнадцать, ему на самом деле — четырнадцать лет, глядя в зеркало и он загибается от боли уже сейчас, детский параноидальный страх вскрывает грудную клетку, вытаскивая наружу сердце и с хрустом выдёргивая рёбра. Сэм ни разу не кричал, но, когда он возвращается в состояние состояния, копией самого себя, огонь заполняет комнату и он всё же кричит, когда кожа сходит с него слоями, до обугленного мяса. Люцифер останавливается на пороге. Вздыхает. — Прости. Извиняется. Сэм почти отключается, как он может отключиться, всё ещё мыслящий, но не видящий, когда Люцифер осторожно проходит по осколкам и огонь медленно исчезает под его движениями, потому что он всё же — какой никакой, но хозяин положения и берёт в руки человеческое сердце, целое, невредимое и, вроде бы, с ним совсем всё в порядке, но что-то не так, пальцы Люцифера немного подрагивают, когда он держит сердце, опускаясь рядом с Сэмом, замеревшим на коленях, пока глаза медленно не начинаются закатываться, а судорогой снова сводит всё нефизическое тело; Люцифер возвращает сердце в чужую грудную клетку, где ему и положено быть. Десять лет — ничто; забвение окровавленных ран, Сэм пытается вернуть себе взгляд, восприятие самого себя, но не может. Начинает понимать, что значило каждое слово о клетке от Люцифера. Каждая его интонация и пустоватый взгляд о Ней, отражал то, что в представлении могло быть адом. Нет, Адом, с большой буквы. То, что должно вызывать раскаяние и быть самым худшим наказанием. Он сошёл с ума. Наверное? Люцифер осторожно обхватил чужое лицо ладонями, пытаясь вернуть чужой взгляд на себя, Сэм проглотил кровь и гной, скопившиеся во рту, сажа и пепел забились в нос с запахом сожжённой плоти. Люцифер смотрел — кроваво-алым. Буйным, непокорным, отличием его падения. — Мне... Больно... — Я знаю. Сэм умудрился оскалиться. — Я видел тебя. — Это... Не я. Образы, Сэм, всё — твоё воображение, её влияние и личность, которой не существует. Я знаю, знаю, ты не можешь провести границу, но постарайся. — Мне больно. От ладоней Люцифера внезапно леденеет кожа. Не так, как это было трупно-морозно в пространстве, как-то успокаивающе. Вы должны помнить, думает Сэм, что Дьявол всё же был ангелом. ××× Сэм открывает глаза, когда за окном снова штат Канзас, а Люцифер подпевает чему-то, что могло бы понравиться Дину при желании. Странно, что рок звучит так расслабляюще. Он отрывается от холодного стекла, шмыгая носом, пытаясь пробить воздух сквозь пепел. — Привет. — Шалом. У тебя удивительная психика. — М? — Любой на твоём месте... — Почему ты думаешь, что я уже не сошёл с ума? Люцифер смотрел в зеркало дальнего вида и чуть покачивает головой: — Вижу. — Я думал, что душа — что-то вроде энергии. — Она и есть, просто делающая тебя собой. Ты, конечно, можешь быть просто угольком света, но человеческая душа не любит быть обезличенной. Более того... Он замолкает, так и не сказав вслух, что видит в отражении зеркала на месте Сэма, кроме самого Сэма; и тому, если честно, не так этого хочется. Он может увидеть черноту, пустоту и что-то сломанное, глядя на Люцифера через то же зеркало. Ему не нравится, когда вместо этого, образ чего-то сверхъестественного, пугающего и высшего, он видит очертания обычного лица. Голубой, острый взгляд, чуть поджатые губы, щетина — удивительно, она не растёт — а с чего бы ей расти, идиот? — пару шрамов на коже, интересно, у малого процента людей есть шрамы на лице. Что хранил Ник? Пшеничные волосы и выточенные черты. — Ты хочешь, чтобы я объяснил тебе? Сэм прикрыл глаза снова, разглядывая кислотные мушки под веками. Он думает о чём-то, что могло бы быть, но чего он не видел. И Люцифер заезжает в Лоуренс. Они проезжают мимо кинотеатра, когда Сэм резко просит остановить машину. — Ты... — Я говорил тебе о том, что это место делает с воображением. Но не принимай всё начистоту, Сэм. 23 марта 1973 год. Она улыбается, потому что — Сэм знает, наизусть знает, так слишком хорошо, отчётливо, он об этом помнил, а потому представил, он представил, потому что помнил — ей понравился фильм. Ей так понравился фильм, что вдохновленная, она даже не заметила, как сбила его. У морского пехотинца замедленная реакция и искренний смех, когда Мэри, нависнув сверху, вдруг ойкает, краснея милыми пятнами, резко вставая; ей бы убежать, но она протягивает руку, чтобы помочь ему подняться. — Вы в порядке?.. Я... Простите. 23 марта 1973 год. Ты должна была не соглашаться, мам, ты просто могла не соглашаться, Господи, Боже, мам- — Вы должны мне кофе, — улыбается Джон, поднимая опустевший бумажный стаканчик: — И забудем. Мэри умудряется возмутиться, одновременно смущаясь. Но — Нет — Соглашается. Сэм плетётся за ними, потому что знает, что всё это не настоящее, но взгляд, родной, изголодавшийся, цепляется за них молодых, какими он может их представить, но наверняка они не были такими; от Сэма так часто прятали фотографии, будто он не имеет прав знать о том, что у них всё было хорошо — до его рождения. Что они когда-то были. Они доходят до кафе, разглядеть название не удаётся, буквы расплывается и словно от дислексии стекаются вниз. Джон, почему-то, всё же по-джентльменски не позволяет Мэри угостить его кофе и угощает её сам. Сэм сидит за высокой стойкой, цепляясь за иллюзию не только их, но и за иллюзию всего персонала, и других людей, и это в первый раз, когда он по-настоящему духовно дышит в этом забытом, стёртом месте. Малруни. Умудряется прочитать Винчестер на меню всё же название. Люцифер всё это время был рядом. Как он умеет оказываться слишком близко и наоборот не существовать. — Сейчас он спалится в том, что знает наизусть все песни Led Zeppelin. Люцифер наклоняет голову к плечу. — Группа такая, — отмахивается Сэм и, получивший слишком много и слишком мало одновременно, отворачивается от них, пытаясь сморгнуть ощущение невыносимости. — Это хуже пытки. — Я же говорил, Сэм, — мягко произносит Люцифер, но его рука замирает, так и не коснувшись чужого плеча, этого тоже слишком много и слишком неправильно: — Будь осторожен в своих мыслях. Это лишь подсознание, то, как ты себе это нарисовал, гипертрофированное и воспалившиеся. Сэм ещё раз оглядывается на Джона и Мэри, тех, у которых было всё, лишь мгновением и выскакивает из кафе, садясь уже не на заднее сидение, а на переднее, старая привычка просыпается с тяжёлой натяжкой, когда Люцифер осторожно садится за руль. — Нет. И это можно понять. Они меняются положением. Люцифер не показывает того, что ему не нравится, когда контроль принадлежит не ему, но похоже Винчестеру это необходимо. Сэм хочет думать о чём-то, вроде, перерезанных вен, потому что это можно вынести. Но не — думается. — Можешь кое-что показать мне? Это ведь работает в разные стороны, верно? Люциферу не нравится, каким обезличенным Сэм выглядит, словно ему отключили рубильник его эмпатии. Люциферу не нравится, когда Сэм перехватывает полноценный контроль, отражаясь в зеркале осколочности. — Покажи мне, как ты пал. Люцифер роняет голову, смеётся, чуть больше психопатично, чем обычно, он никогда не позволял себе смеяться вслух и так громко, кажется, этот звук застрянет на корке сознания. — Тебе не понравится. — Мне много чего не нравится. Ты лезешь мне в голову. Я залезу в твою. «Уже». Люцифер просит остановить машину, выходит и отходит к пустоте пространства, медленно проводя рукой. Может быть, его нужно было уговаривать, а может, в этом тоже был смысл. — Теперь я понял, кто научил Габриэля иллюзиям. Люцифер смеётся снова. Чуть более ломко. — Если я скажу закрыть глаза — ты закроешь. Если я скажу, что на этом всё — то на этом всё. Если... — То, что происходит в клетке, остаётся в ней же, — хотя Сэм не совсем понимает, ведь ни ослепнуть, ни оглохнуть, ни что-то ещё он не может. ××× Сэм шарахается от протянутого ему яблока. — Не смешно. — Да ладно тебе, это метафора. Всегда ею было. — Когда я думал, что ты покажешь Эдем, я не думал, что это место, в котором сплошной хаос. Сэм споткнулся об какой-то корень и полетел носом вперёд, уткнувшись в какие-то цветы, которые пахли странно, странно, потому что это сложно было назвать чем-то определённом. На Земле таких цветов точно нет. — Хаос — это лишь нерасшифрованный порядок, недалёкий ты разум. — Жрать яблоки в твоём воображении не собираюсь. — морщится Винчестер, а потом касается лица и удивлённо разглядывает кровь на пальцах. А цветы не выглядят опасными или... Они выглядят прекрасно. — Ишь ка-ак. — тянет Люцифер с интонацией какого-то сомнительного всезнайки, который точно начнёт умничать прямо сейчас, но Сэм сам доходит до идеи о том, что, если что-то выглядит прекрасно, это не значит, что оно не сможет тебя ранить. — Нет, сам посуди, в самом центре Сада находится яблоня, а он, он говорит им, что они не могут его есть! Когда тебе что-то запрещают, ты хочешь сделать это в двойном объёме, разве это не так работает? Он бы ещё табличку поставил. — Если бы ты не влезал своим змеиным носом в это дело, они бы его не трогали. — А папаше бы это быстро наскучило. Ничем, кроме правды я не совращал. — Не всегда, — Сэм выпрямляется и даже умудряется найти в себе силы, чтобы взглянуть на Люцифера и увидеть его. — Не всегда правда является самым значимым. — Мне приписали сотворение лжи, предательства и пороков, а ты, жалкий наглец, смеешь говорить мне, что лучше иногда не тянуть эту необходимость в правде? — Люцифер кривится так, будто ему подсунули что-то кислое или принесли в жертву какую-нибудь девственницу. — Я говорю, что иногда не нужно знать всё, как бы сильно не хотелось. — Да? Что-то я не заметил, чтобы ты хоть раз отказался от своего любопытства. Знаешь, зачем я даю тебе это яблоко? Чтобы утвердить метафору в отношении тебя, Винчестер. — А я отказываюсь. — Только твоё любопытство уже перешло границу. Он полон предрассудков, он прекращает бой и молится; а противнику только того и надо. — Отлично, цитат Коэльо нам так не хватало. Когда мне бросают вызов, — вскидывает голову Сэм, щурясь: — это на самом деле значит, что они хотят говорить со мной, и я таким образом веду с ними диалог. Тебе просто нужен был тот, кому ты можешь поныть. Давай найдём тебе психотерапевта? — Следи за тоном. — Есть ещё одно слово — оно тоже коротко, — которое многим людям трудно произнести. Это слово —«нет». Тот, кто никогда не говорит «нет», считает себя великодушным, понимающим, воспитанным, ибо это слово пользуется славой себялюбивого, бездуховного, злобного. Случаются в жизни такие минуты, когда он, говоря «да» другим, самому себе в это же время говорит «нет». И потому уста его никогда не произнесут «да», если сердце произносит «нет». Сэм замолкает, плечи двигаются в имитации тяжёлого дыхания, которого на самом деле не было. Нужно принимать все кары и наказание. Мы виновны. Он не говорит вслух эту давно прочитанную мысль, но принятие собственной вины привело его сюда. Не в воображаемый Эдем, нет. Изображение рябит, сквозь него пробиваются решётки и пугающий своим отчаянием полумрак. Ты виноват столь же сильно, как виноваты мы. Люцифер выглядит мрачнее и немного опускает голову вниз. Сэм решает, что импала в Эдеме выглядит смешно. Или смешно, что на самом деле, при желании — чужом или своём, — он снова рухнет на холодный пол клетки. ××× Похожа ли клетка на Замок? Это почти нормально — ориентироваться в пространстве, вспоминая всё нормальное, что у тебя было из нормального, потому что в библиотеке, где-то по месту очередного дела, Люцифер хватает Кафку с особым удовольствием. До этого — он читал что-то по психологии; «как ты можешь здесь что-то читать?», «сейчас я расскажу тебе сказочку, ты читаешь какую-то книгу за всю жизнь, ты не помнишь ни одной цитаты оттуда наизусть уже спустя пару месяцев, помнишь, суть. хотя, конечно, ты может и зубришь их, похоже»; Сэм бесполезно тычется взглядом, как слепой котёнок, чтобы утвердить чувство собственной обычности перед дьяволом, но не получается; «ваш мозг работает так, что в памяти книга сохранена так, как она прочитана в первый раз. вся информация. я могу это отыскать. к другому вопросу — я не буду говорить тебе, почему Ник читал столько психологии в своей жизни» — потому что, очевидно, сам Винчестер читал довольно мало профессиональной психологии, чтобы отличиться. Чтобы отличиться — Люцифер выбирает между «пирсинг», «человек, который смеётся» и «американский психопат». Или что-то в этом роде. Если размышлять о том, что за бесконечностью — вторая бесконечность, становится проще. Если видеть в отражении, как на теле Сэма с каждой секундой появляются новые раны, которые на самом деле являются старыми, он может вспомнить и построить те моменты в мельчайших деталях, издавая смешок с чем-то, вроде «чертог разума», сцепляя красным клубком нити свою жизнь. У малого процента людей на свете шрамы прямо на лице — у него три кривые линии от когтей на одной щеке, и призрачно-омертвевшая кожа, которая умерла исключительно здесь на второй. На шее следы от удушья, все руки и торс усыпаны рубцами, гематомами, ожогами и где-то он может увидеть гной. Он в Стэнфорде, штат Калифорния, разглядывает себя в зеркале ванной комнаты, стягивая рубашку. Джессика стоит здесь, потому что она здесь должна быть, потому что дом, не играйте со спичками, не оставляйте газ, не курите в кровати, не связывайтесь с охотниками на нечисть. У Джессики странного оттенка кожа и бледный взгляд. Сэм принюхивается — не сожжённая плоть, запах бензина. Зачем демону бензин? В отражении зеркала что-то неопределённое, непонятное, неправильное, он раздирает пальцами каждый рубец, ноготь входит в мясо, заставляя их снова кровоточить. Так зачем демону бензин? Он возвращает рубашку на плечи, которая сразу же багровеет, идёт в спальню по памяти, падая на кровать. Джессика варит кофе. Добавляет чуточку виски. Если думать о том, что это ад, становится терпимее. Если думать о том, что прямо сейчас он истекает кровью, снова и снова, становится даже смешно — разве ты не это должен делать там, где демоны пытают людей? А разве — там? Похоже ли это на клетку? Похожа ли клетка на Замок? Горло сдавливает что-то, приковывая его к кровати, когда Джессика возвращается с кофе, глядя на него теперь не пустоватым взглядом, а тем, что Сэм так полюбил, её искренний, живой, настоящий взгляд, совсем не такой, как у него, такой, как у нормальных людей, спокойный, обаятельный, исключительно её. Бензин попадает на язык, заливаясь в горло без сопротивления того, что Сэм не хочет это глотать. Стэнфорд, штат Калифорния, если вдохнуть, лёгкие заполнятся гарью. Потому что дом горит, горит, горит, а Сэм снова в окружении огня, теперь уже сидит на кровати, пока огонь лижет его кожу, сжигая её до мяса и костей. Люцифер стоит рядом с кроватью, немного наклоняясь. — Любишь же ты себя наказывать. Сэм поднимает на него взгляд, чуть поворачивая голову. — Кто-то же должен. Если быть честным, ты мог бы уничтожить меня, но — не стал. ××× Нет ничего сложного в том, чтобы визуализировать собственную иллюзию, исключая собственную прихоть, думая, что паническая атака — самое меньшее, чем утверждается положение заключённого в клетке. Габриэль выглядит почти идеально, так, как можно было поверить в реальность происходящего, чтобы удивиться тому, где он на самом деле, но Сэм, пожалуй, Сэма теперь ничего не возьмёт, потому что он уже сошёл с ума, он пару раз стучит по виску ладонью и лбу ладонью, самым твёрдым местом, чтобы попытаться вернуть метафорическую крышу на место, но череп хрустит. Габриэль кладёт руку ему на шею, прямо на места удушья и вырванной глотки, улыбаясь в своей трикстерской манере, с чем-то пронизывающим. — Привет, — говорит Винчестер, будто бы успешно игнорируя игру клетки с ним. — Давай обменяем четыре кольца на одно? Сэм не совсем понимает, а может, даже если бы понял, не нашёл это смешным или каким-то остроумным. — С тобой невозможно, — выдыхает Габриэль, удручённо роняя голову вперёд. — Невыносимый. — Прости. Под ладонями Гейба становится тепло, жарко и трупные синяки больше не болят. Секунда, две. За ними — парочка отсчитанных лет или десятилетия, пока Гейб переключает каналы, немного нервно и иронично. Телевизор показывает всё в чб. — Ты же знаешь, что он не настоящий? — спрашивает Люцифер и у самого лицо такое, будто ещё немного, он расплачется, натурально так, кривя губы. — Да ты открыл мне глаза, чтоб я без тебя делал-то. Коридор в мотеле заливается кровью, в духе Сияния, с чьих именно крыльев — непонятно. Люцифер и Гейб выглядит по-одинаковому плохо. Сначала кровь доходит лишь до коленей и приходиться поморщиться, вздрагивая от рвотных позывов, потому что память — о, эта славная штука, как память — делает с ним восхитительные вещи. Помнишь, как ты вгрызался своими милыми зубками в чужие глотки и предплечья, глотая циркулирующую кровь, демонскую кровь, которая отличалась от человеческой, она была будто бы из пороха и свинца и стекала от уголков губ, по подбородку, к шее, потому что Сэм всегда был голоден, а такой голод не утоляется дозой, потому что за ней — ещё одна доза, так до бесконечности, оправдываясь помощью, потому что — малыш Сэмми, мальчик-король, оскалься, выстави свои клыки на показ и все будут знать, что ты можешь, пока губы окровавленное месиво. Покажи им, что ты тоже хищник. Дин мог бы выстрелить в него из кольта, правда или ложь? Не мог бы — должен был. За одну секунду Сэм задыхается, не чувствуя пола под ногами, когда кровь доходит до подбородка и она густая липкая почти чёрная гнилая. Он ничего не может сделать, только в какой-то момент оказываясь в крови полностью, с головой, оставаясь в пустом коридоре, когда сам весь в крови, стекает ему за воротник, капает с волос, кончика носа и ресницы слипаются. Он облизывает губы, рвотный позыв тянет пустой желудок наружу. — Ты в порядке? — спрашивает Гейб, встречая его в номере. Обеспокоенно-настоящий. Грустно-смотрящий. Обезличено-обездвиженный. Вырванный-разодранный. — Да. Кровь делает его одежду красным парадным костюмом; ни он, ни Люцифер никогда не носили красных костюмов. Что ты хотел от протекающей крыши? Кап-кап-кап. Вытекает головной мозг с артериальной кровью. — Ты не в порядке, — хмурится Гейб. — Наверное, всё же нет. Кровь — священна в глазах Бога, в крови находится душа человека. А ты ведь всегда нарушаешь законы, правда, Сэмми? — Гейб. — М? — Ничего. Иногда некоторые вещи ты не успеваешь сказать кому-то живому. А говорить кому-то иллюзорно-мёртвому — сложно до невыносимости. В аду не так плохо, когда ты улыбаешься. Габриэль чуть хмурится, по-забавному и по-родному. — Мы в аду? — Я в аду. А ты... Если честно, я не знаю, куда попадают ангелы после смерти. У вас ведь должно быть своё место, верно? Или вы... Пропадаете совсем. Ну, нет, это бред, так не должно быть. Забвения больше всего заслуживают люди, а не ангелы, то... Сэм бормочет, как сумасшедший, путаясь в словах и сам понимает, что звучит, да и выглядит — не самым лучшим образом. — Кажется, тебе снится кошмар, — мягко произносит Гейб. — Типа сон во сне. Сон во сне сна во сне? Потому что ты говоришь так, будто понимаешь, что происходит, но ты иллюзия, которая понимает, что происходит здесь, а что здесь происходит? Я в клетке, но уже начинаю сомневаться, в какой клетке может быть Гранд-Каньон? И Люцифер какой-то стрёмный. А я не мазохист. По-моему, Господь создал не камеру пыток. Господь? О, думает Сэм, ты снова не можешь отследить свои мысли и это всегда, всегда плохо заканчивается. Габриэль хлопает по месту рядом с собой на диване, пока где-то под ногами, на журнальном столике, у него парочка томов Эдлунда Карвера. Когда Сэм садится рядом и пялится на эти тупые книги под его ногами, правильно, Гейб, может поставить на них кружку кофе, чтобы оно по краю затекло на страницы и утопило их. Телевизор шипит, шипит, шипит — пока на экране не появляется оглушающая заставка «Сверхъестественное». И Сэм пялится на неё. — Переключи канал, — просит он Габриэля. — Если бы я мог. Смысл хорошего трюка в том, что ты никогда не должен знать, где именно трюк. Это как бы заставить человека, смотрящего верить, что в пустом кулаке у тебя что-то есть. Верить в ложь, когда ты прекрасно знаешь, что это ложь. Курс истории от сумасшедшего Сэма Винчестера: есть такое понятие, große Lüge — немецкий, в значении большая ложь, которому дал определение Адольф Гитлер; ложь настолько «огромная», что никто не поверит в то, что кто-то имел смелость обезобразить действительность так бесстыже. Если бы Сэм сам представлял, зачем ему это знать, а тем более вспоминать, пока он пялится на сериал своей жизни, потому что Габриэль — вредный. Люцифер завершает это каким-то образом, телик снова шумит помехами, глотает кислоту, у Сэма снова открываются раны бесконечной давности, каждая из них кровоточит и гноится, делая его мертвее всех мёртвых. — Прости, — извиняется Винчестер, когда Гейб пропадает. Потому что «ты не можешь цепляться за ненастоящее так долго, Сэм, прелестный». Сэму повторять дважды не надо, но какое-то время он себе выиграл, смешное, неугомонное, никуда не исчезающее, двигающееся кривыми часами на стенах, кошмар перфекциониста. Люцифер ждёт что-то вроде «ты убил своего брата», «как ты вообще сумел», «что ты чувствуешь?». Но получает тишину. Кажется, глухота заполняет его настоящее лицо. Оказывается, ему Гейба видеть ещё хуже, чем Сэму. ××× Заканчивать трудно. Любая обезьяна с клавиатурой может выдать начало, но концовки невыносимы. Ты пытаешься подобрать все концы, но это невозможно, фанаты всегда будут недовольны, всегда найдутся дыры. Раз это концовка, то всё должно свестись к чему-то. Поверьте, это невероятно трудно. Падаешь, слыша хруст костей в крыльях. Теорема о бесконечных обезьянах. Абстрактная обезьяна, ударяя случайным образом по клавишам пишущей машинки в течение неограниченно долгого времени, рано или поздно напечатает любой наперёд заданный текст. Например, Шекспира. Например, Библию. Например, «Сверхъестественное». Все лишь жалкая, чернильная клякса Сэм Винчестер. Ха-ха. И это его конец? Люцифер начинает истерично смеяться, кидая в адский огонь первый том; ему не понравились писания, и он даже не запомнил имя бедняги. В общем, Чак не так уж и плох, бормочет с паузами Сэм, наверное, он не настолько плох, он описывает лишь реальность. Он же типа... Э-а. Пророк? В лице Люцифера что-то меняется. Два слова с точкой на последней странице смешат его ещё больше, потому что, кажется, что он начинает догадываться, понимать, чувствовать, о, ну, да брось, Сэм. Если постучать пальцами по решётке клетки, она будет отражать звук какой-то странной мелодией, типа бала Сатаны. — Словосочетание «рано или поздно» с точки зрения теории вероятностей означает, что вероятность данного события стремится к единице при стремлении времени к бесконечности. Рано или поздно у тебя будет финал. — А он не уже? Люцифер разводит руками: — Похоже ли это на финал? О таком не стоит спрашивать Сэма Винчестера, о таком в принципе никого не спросишь, о, Господи. Господи. — В теории вероятностей два случайных события называются независимыми, если наступление одного из них не изменяет вероятность наступления другого. А потом Сэм разглядывает чужое лицо и закатывается смехом, Бог ты мой, Боже — они должны были здесь оказаться! Люцифер озвучит одну конкретную мысль потом, когда будет подходящий момент, подходящее время и подходящее духовное состояние Сэмовой души. Или всё-таки не должны? СЭММИ, ты ведь часто нарушаешь правила? ××× Он вспоминает эту церковь с трудом, но всё же вспоминает. Ему было семнадцать, через год он уйдёт — сбежит? — с места на заднем сидении импалы, спокойно, тихо, вы могли представить себе громкую ссору и крики отца, но этого не было. Потому что — молчание не золото, молчание, игнорирование, принятие «ты для меня умер», не вслух, так, как надо, взглядом, это хуже ножа. Может быть, что-то вроде мачете. Похоже ли поведение отца, на расчленение тебя мачете? Ему было семнадцать. Сэм садится на скамью и смотрит на пусто-воображаемый храм к Богу. В аду. Иронично. Люцифер не садится рядом, его вредные привычки. Его ломко-принятое одиночество. Церковь простенькая, маленькая, с исповедальней и парочкой просвечивающих мозаик, которые здесь — исключительно здесь — чернеют, заволакиваясь дымом, чтобы исчезнуть. Люцифер напевает народную «Лондонский мост падает», от скуки, наверное, и от ощущения неправильности. Сэм сцепляет пальцы в замок, осторожно соскальзывая вниз, на колени, саднящие с непривычки. Извиняется. Здесь, наверное, исповедоваться можно и просто стоя на коленях. Люцифер издаёт странный звук, вроде и похожий на смешок, но что-то более этакое. — Меня не крестили в детстве, — произносит Сэм, сквозь дымку мыслей, не открывая глаз: — Мама и отец не были католиками. А я подумал, что хочу сам. Но крестился только в восемнадцать, когда уже ушёл... Сбежал. Люцифер смеётся, чуть согнувшись, пытаясь вставить хоть слово, но потом снова срывается на истеричное. — Как... Смешно... Не могу. Ирония, ирония, папочка так любит иронии. И именно ты. Тьфу. Сэм хочет облить его святой водой, жаль, что на ангелов она не действует. — А чего крестик тогда не носил? Вдруг, — Люцифер изображает пафос, поднимая угрожающе руки: — Он бы спас тебя от страшного, злого Дьявола. — Которому я самолично сказал «да»? Есть разница в моей вере и... Ладно, это было глупо. — Конечно, глупо! Сними розовые очки, Винчестер, потому что они бьются стёклами внутрь. Он тебя не слышит. Никого не слышит. Особенно — здесь. А ещё ему плевать. Настолько плевать, ты бы знал... Как ты там. Ах, точно! Прогресс. Мальчик мой, сначала у него была игрушка в создание, мы были у него, есть, будем, солдатики, чтобы он почувствовал себя руководящим. Потом — вы. Игрушки, которые бесполезны и жалкие, вроде, и создал, а вроде и жаль, что создал. Вы ему надоели. Сэм жмёт плечами: — Всё ещё же существуем, значит, не так уж и надоели. Люцифер щёлкнул пальцами перед чужим лицом: — Кому я сказал снять розовые очки. — Ну и что, если не слышит? А-а... Да у тебя психологическая травма. Хочешь поговорить об этом? Люцифер мрачно смотрит на него, сморщившись. Ясно, говорить не хочет. Сэм, вроде как, закончил. Не речь, тут уж можно разглагольствовать очень много, долго, нудно, потому что, когда дискуссия у таких противоположностей, здесь нет верного ответа, нужен лишь судья, закончил что-то, вроде кривой исповеди, где-то на теле снова появились рубцы. Уходя, Люцифер, почему-то, не идёт за ним. И когда Сэм поворачивается через плечо, чуть щурясь, чтобы лучше увидеть, всё периодически мутнеет, расплывается, растекаясь сюрреализмом. У Дьявола, оказывается, свои методы молиться, какие-то странные, плавные движения, тень от обугленных, сломанных крыльев, которые не то, чтобы расправлены, а как-то наоборот закрыты под неестественным углом и на колени он встаёт тоже странно, перекрещивается лениво, изящно, но Сэм может заметить, как пальцы у него подрагивают. — Что ты делал там сутки? — Посылал его нах... Винчестер зажимает ему рот рукой: — Не богохульствуй. Он знает, что Люцифер научился ему лгать, но всё-таки насмешливо смотрит. — Легче? — Это бессмысленно. Всё это. Возведение его в Абсолют Творца, Создателя, называй, как хочешь, когда он разве что разрушитель. В детстве ты строишь башенку из песка, ты стараешься, и она тебе нравится, но что ты делаешь потом, Сэм? Молчит. — Разрушаешь её. Запомни это. Конечно, он не запомнит. И они снова едут по пустому шоссе. «Я хочу быть самим собой» — чьё? ××× Если перед тобой лежит пистолет, а на коленях стоит твой брат, ты не сделаешь выбор в виде пули ему в голову, мог бы, даже в относительной теории относительности, но ты вставляешь дуло кольта себе в рот и вышибаешь себе мозги с особым чувством момента настоящего. Пуля, отлитая Сэмюэлем Кольтом, застревает где-то в голове и звенит при движениях. Как конечное явление — было бы не так плохо. Люцифер забирает его на границах Кентукки и Теннесси, «хочешь, я сменю машину?», Сэму уже, если честно, плевать. Он находит языком дырку где-то сзади глотки, пальцами пытаясь достать пулю у себя из затылка, сидя снова на переднем сидении, потому что старые привычки делают его вторым хозяином положения. — Значит, Захария не так уж и ошибался. — Что? Люцифер отстукивает свой привычный ритм, раз, два, три по три, что-то с этой тройкой не так, совсем не так, ну, не 666 и на том спасибо. — Патологической, психологическая, иррациональная, социальная зависимость друг от друга. И интимн-... Сэм зажимает ему рот ладонью, его брови приподняты, а потом он так раздельно произносит, что сам удивляется: — Я знаю. Люцифер что-то мычит ему в ладонь. — Я тоже читал психологию. И я знаю, что у нас с Дином есть проблемы. Когда у тебя есть какие-то серьёзные проблемы, ты не бежишь их решать тут же, как к тебе приходит осознание, потому что надеешься, что время ещё будет. Что ж, иногда время заканчивается. Сэм надеется, что Дин, типа, счастлив. Сэм чертовски надеется, что Дин умеет проводить грань. Люцифер отнимает чужую руку от своего лица: — Да брось. Этот идиот продал за тебя душу. Сейчас он не сделал того же лишь потому, что из клетки невозможно выбраться за счёт никчёмной души. Думаешь, он не сделает какую-то глупость снова? Сэм жмёт плечами, наверное, ему действительно не хочется, чтобы Дин что-то устраивал в очередной раз. Потому что так начинается любое дерьмо. — Эх, Эмили-Эмили Сейджи, — ласково зовёт его Люцифер, прокладывая маршрут по чему-то, менее травмирующему в чужой схеме головы, пока Сэм снова впивается пальцами в череп, пытаясь ковыряться в мясе и мозгах, чтобы достать надоедливую пулю, которая ни туда, ни сюда. И, должно быть, его отсылка что-то значила, что знает он и чего не знает Винчестер. Если бы Сократ загадал пожар Сэму Винчестеру — с вероятностью 99,9, он мог бы сжечь весь мир, чтобы спасти брата. С вероятностью 00,1, он мог бы что-то сделать ради Джессики, Сары, Мэдисон, потому что, проклятье действует всегда и ты, вроде как, очень стараешься хоть кого-то спасти, но своими бесконечными попытками, выходит так, что убиваешь больше людей. Хотя зачем бы Сократу загадывать пожар, если это Сэм Винчестер? Если бы Сократ загадал пожар Дину Винчестеру — зачем бы Сократу загадывать пожар, если это Дин Винчестер? Посыл — у них с Дином серьёзные проблемы, которые сложно решить за один раз. — Кто кому о психотерапевте говорит. Подумать только, дьявол намекает Сэму на то, что тому нужен доктор. Он наконец-то вталкивает пулю глубже и цепляет её языком, раздражая воспалившуюся глотку, выплёвывая её на ладонь, вместе со сгустками чего-то кровавого. Разглядывает красивую, аккуратную звёздочку. Люцифер даже не смотрит на дорогу и Сэму смешно, потому что они не могут разбиться, он оставляет пулю, как маленький сувенир, положив её в карман джинс. Посмотрите-посмотрите, она была у него в голове! ××× В зеркале — снова Сэм Винчестер, он всё ещё отражается и всё ещё истерзан так, словно побывал в мясорубке. С каждой новой секундой, которая скользит за несколько лет, появляется всё больше открытых ран, которые нет смысла зашивать и поливать спиртом, иногда они кровоточат, иногда всё не настолько плохо, и он даже может существовать. Люцифер смотрит на него тоже, но его отражение в зеркале, почему-то, сбоит. Опаздывает, чернеет, мутнеет и рябит. — Я ни разу не спросил, что со мной. — Твоя душа, — произносит Люцифер, потирая-почёсывая переносицу: — Все старые травмы, а новые, те, что появляются, которые узнать ты не можешь, это, — бесполезно взмахивает руками, пытаясь показать пространство вокруг. — Здесь никогда не было человека. Я старался, правда старался тебя защищать и укрывать, но её влияние всё равно... Такое. Сэм ковыряется в собственном трупном мясе: — Даже если раны заживают там, в смысле, когда я живой, они остаются на душе? — Конечно. И прямо сейчас я вижу, что ты выглядишь так, будто тебе содрали с неё кожу и истерзали так, что я бы позавидовал. А я даже пытки не люблю. — Интересная теория, — говорят, если относится так к действительности, становится проще. — Ты часто говоришь про клетку так, словно она живое существо. Люцифер делает имитацию тяжёлого вздоха. — Само место — нет, не совсем. — Я не чувствую, — замечает Сэм и всё же натягивает рубашку обратно, пока зеркало внезапно не трескается: — Когда это всё происходит. — Я правда старался, но так будет не всегда, Сэм. Совет... Да, совет на будущее. Не забывай разделять реальность от ненастоящего. Если бы он ещё умел. — Так научись. ××× Похожа ли клетка на вторник? Сэм пока не может понять, что хуже. Пытаясь сохранить воспоминания, он понял, что ещё больше их терял, а вместе с ними, то, что делало его самим собой. Вроде бы, завтра и наступает, вроде бы, даже среда, но что-то тут не так. Сколько лет прошло? Сэм абсолютно сбился со счёта и иногда его переклинивает абсолютным безумием, когда в глазах двоится, только второй Люцифер отчего-то выглядит, как и должен, с этой уродливой усмешкой. Когда-нибудь, Винчестер, возможно, поймёт. Или ему объяснят. Но потом он держит дистанцию между реально-нереальным Люцифером, потому что не знает, что происходит, сходит с ума и не понимает, это тоже часть пытки? Импала нагревается от жары на очередном пустынном шоссе; у Винчестера аллергия на адское пекло, и он натурально чихает. — С Рождеством. — говорит Люцифер, когда они заезжают в штат Монтана, Дарби, ради одного крошечного домика где-то в глухом лесу. Сэм пытается вспомнить, кто там был из всей возможной нечисти. — Сейчас? — Ну, там. Да. Наверное. Могу ошибаться на парочку дней. — Как ты... — Отсчитываю. В голове. Кто из них первым представляет лёгкий снег, который вовсе не похож на пепел, а похож на настоящий, натуральный снег, который буквально через пару часов, конечно же, растает — не совсем понятно. — Ты празднуешь Рождество? — Нет, — говорит Люцифер, будто это должно было быть очевидно. Он хотел продолжить свою фразу, точно хотел, но как-то потерялся взглядом, так и не договаривая. — А как ты к нему относишься? — К Рождеству, Иисусу или Святому Духу? — А-э... — Красноречиво. Он разжигает камин или, по крайней мере, пытается сделать вид, что пытается разжечь камин. — Мне его жаль. — наконец искренне звучит голос Люцифера, когда Сэм пытается наслаждаться вкусом воображаемого глинтвейна, каким он его помнит. — Дай угадаю... «Я же говорил». — не особо удивительно, что за такое проведённое время вместе с Люцифер, не всегда вдвоём, но в близком окружении, Сэму удаётся повторить всё: от интонации, да мельчайшей мимики, потому что память, о, восхитительная штука память, на мышечном уровне напоминает Сэму, что когда-то он был вместилищем. Не так уж давно, но целую вечность назад. — Я же говорил, — хмыкает Люцифер, но на самом деле, он не выглядит, как кто-то, очень довольный фактом своей собственной правоты. — Погоди-погоди. Ты сочувствуешь ему. — Конечно. А ты нет? — Сочувствуешь человеку. — Во-первых, теперь он не совсем простой человек. Во-вторых, я всем вам сочувствую. Кому-то больше, кому-то меньше. — А, именно поэтому хочешь всех перебить. Люцифер делает странное движение большим и указательным пальцем, не похожее на щелчок, Сэм улавливает, что маленькая искра позволяет огню разойтись. — Запомни, что, когда я говорю, «я никогда не солгу», это буквально значит, что я никогда не солгу. И если я сказал, что мне жаль, какая у тебя была жизнь, это буквально значит, что мне жаль. — Но я сделаю твою жизнь ещё более дерьмовой. — издевается Винчестер, потому что, хоть кто-то же должен и ему это позволено примерно на пару мгновений. — А ты как к нему относишься? Папаша его бросил, а люди поступили с ним таким образом. Это не вредит твоей вере? — Иисусу же не вредило. Они замолкают оба, о чём-то одновременно думая, но ни одна мысль не становится существенной для того, чтобы озвучить её вслух. — Почему один... Один человек должен мучиться за вас всех? Брать все ваши грехи на себя? — Я в первый раз не слышу презрения в том, как ты произнёс «человек», надо же. — Сэм, не уходи от вопроса. — Я не знаю. Но он это сделал. Люцифер медленно встаёт, отряхивает руки об штанины, а потом двумя пальцами подзывает Сэма встать и подойти к столу. — Положи руку. Ну же, Сэм, просто положи руку. Винчестеру, на самом деле, не нужно было повторять два раза, но что-то внутри сжалось от того, как быстро Люцифер переменился в настроении. Как он говорил... В теории? Потому что, когда Сэм кладёт ладонь на стол, её резко пробивает гвоздь, прямо насквозь, вгрызаясь остриём в податливое дерево. — Да твою ж! Люцифер поднимает рядом привалившийся молоток и забивает гвоздь чуть глубже, будто бы его не удовлетворило то, как он торчит из ладони. — Хорош психовать! — А ты мне не указывай, вторую руку. Сэм, почему-то, покорно кладёт вторую руку, возможно, он догадывается о смысле происходящего, но не совсем, мысли клубятся, судорожно пробивая кость, кровоточа. Он не издаёт ни звука, когда Люцифер забивает второй гвоздь сразу же так глубоко, что рукой не двинуть и не выдернуть. — Скажи спасибо, что не на распятии, потому что это было бы больнее. И что не сделал это с ногами. Сэм пялится на переворачивающийся крест за спиной у Люцифера; конечно, ибо ни Сэм, ни Люцифер не достойны, это было бы совсем сказкой. — Спасибо, блять. — Не сквернословь, у тебя священные στίγματος, а ты позволяешь себе такое. — Это больнее, чем я думал... Люцифер приглядывается к его подреберью. — Конечно, это больнее, чем ты думал. — Ego enim stigmata Domini Iesu in corpore meo porto, — Сэм роняет голову, сгибаясь пополам и Люцифер всё же решает, что на этом вполне хватит. — Сколько сможешь выдержать? — Что? — Интерес. — Условия не те. А вот ощущения... Сэм чуть вскидывает голову, стряхивая волосы с лица: — Что ты сделал? — Я? Ничего? Забил обычные гвозди в твои обычные ладони. Ты эмпат, Сэм. И самый дурной из всех эмпатов на всём свете. Пока Люцифер читает что-то из Ницще, Сэм так и стоит, согнувшись над столом, даже не пытаясь вырвать ладони. С висков стекает маленькими струйками кровь, но терновый венец на голову никто не помещал. Ответ на вопрос, который Люцифер ему поставил не удаётся, кроме того, что через Иисуса, может, и Бог услышал остальных, но боль такая адская, что думать ни о чём не удаётся, только мутно-расплывающиеся образы мелькают под веками, какие-то вещи невозможно познать в этой жизни, как бы сильно ты ни старался, но что-то не нужно познавать, осознавать, чтобы понимать на уровне чего-то духовного. — Смысла всё равно не понимаю. — В чём конкретно? — Зачем ты это сделал. — Просто так, захотелось и сделал. Ты же про Иисуса заговорил. А сейчас Рождество. Сошлись звёзды. Ты стоишь так уже сутки, — удивлённо говорит Люцифер, отворачиваясь от кривых часов — они здесь все такие. — Конечно, я стою здесь сутки, а могу ещё парочку лет, я же, блять, не могу здесь умереть! Долбанный психопат. — Но-но, Сэм, если бы ты настолько не понимал, к чему всё идёт, ты бы начал отбиваться и, возможно, у тебя это бы получилось, а так, ты сам прекрасно понимал, что я это сделаю. Сэм пытается подвигать пальцами, но больше его ничего не слушается, ничего из тела, он не может даже выпрямиться. — Зачем, ты так и не ответил. — Просто так. Когда Сэм бросает на него взгляд, он замечает, что Люцифер поднимает окровавленные ладони со следами ровно посередине. Дьявол — долбанный психопат. Берегите эту землю. Потом, Люцифер, конечно, помогает вытащить гвозди, но ничего не залечивает, потому что уже не может, потому что это всё происходит с душой, здесь могло бы быть какое-то его заумное объяснение, но всё, что запомнил Сэм — то, что физическое тело излечить просто на раз-два, а вот с душой так не выйдет. С душой настолько сложные сложности, что, возможно, даже Бог не в состоянии излечить её полностью. Это настолько тончайшая материя, что хирургически её можно подержать до определённого состояния, но исцелить полностью — нет. Тогда вопрос о том, сколько дерьма может выдержать человеческая душа остаётся открытым, потому что если она настолько хрупкая, как же она столько выдерживает? Иногда, самые хрупкие вещи — самые прочные вещи. Сэм потирает пальцами одну ладонь, а потом меняет их местами и пытается понять то, что понять невозможно; в целом, он занимался этим, кажется, всю свою жизнь. — Хорошо, я сделаю тебе рождественский подарок. Рождественский подарок — Адам, которого Сэм чуть ли не сбивает с ног, крепко обхватывая, обнимая и пытаясь то ли закрыть от всего происходящего ужаса, то ли просто спрятать у себя, в ощущении потерянной судьбой близости, потому что, Винчестер действительно виноват, настолько виноват, Господи, задыхаясь в извинениях, которые, возможно, он даже не произносит вслух, но Адам бормочет что-то вроде: «Ну... Сэм. Ну. Да брось». Они гуляют по заснеженному лесу в воображении, говоря о чём-то пустом, неважном и одновременно о чём-то серьёзном. Адам выглядит... Просто. Спокойно. Чуть устало, но почти в порядке. Если здесь можно быть в порядке, а Сэм, почему-то, догадывается, что никак нельзя. — Прости меня. Адам разглядывает лицо старшего брата и чуть качает головой: — Ты сам себя должен простить. — Это так не работает. Эй, ты выберешься отсюда. Миллиган чуть криво улыбается и Сэм, вообще-то, он знает, что значат сравнения сына с таким отцом, как Джон Винчестер, но думает, что эта кривая улыбка в точности, как у него. — Он тебе что-нибудь рассказал про... Они сидят в импале, когда Джон Винчестер падает за руль. Лицо у Адама бледнеет. — Не издевайся над Адамом, — закатывает глаза Сэм, резко пиная коленями сидение. — Думал, так семейное воссоединение будет проще. Нет, так нет. Забирай уже свою игрушку, нам нельзя долго всем вместе находиться. Михаил захлопывает открытую переднюю дверь с грохотом, видимо, желая что-нибудь прищемить Люциферу, но без особо успеха. — Ты лучше за своей игрушкой следи. Люцифер кривится, будто не сам только что назвал Адама так и выражение его лица можно описать, как недовольно-спорящее. Адам выходит из машины, а граница сменяется новой, не остаётся уже ни его, ни Михаила, ничего, что выдало бы не их хрустящее одиночество. Никакой хижины в лесу, пустой, с загнившими досками, заснеженных деревьев. Интересно, где они на этот раз. Наверное, относительно чего-то, этот интерес утоляется взглядом. — Почему ты так отреагировал? — Что? Зачем он каждый раз спрашивает «что», если точно понимает, в чём суть вопроса, Сэм до сих пор не понимает, возможно, это что-то об ангелах, возможно, в этом даже не было смысла, который Винчестер пытался в это вложить или, может быть, Люцифер не так уж понимал смысл вопроса изначально, а потому, конечно, нужно уточнить: — Игрушка. — Я не отношусь так. Люцифер разглядывает что-то сквозь ветровое стекло, но потом отводит взгляд от дороги. — Есть разница. Сосуд или игрушка. Моё отношение тебе, как к истинному сосуду включает и то, что я могу восхищаться тобой. Злиться на тебя. Беситься, попсиховать, забивая гвозди тебе в тело, но это восприятие тебя, как тебя. Упуская речи о том, что это, по своей сути создания, и моё тело тоже, то... — К Нику ты так не относишься. — Ты замечаешь слово «истинный» в дополнение, кроме сосуда? — Нет, я просто о том, что это противоречие, мы же люди. — Нам нужно согласие, чтобы мы научились смирению. В первого попавшегося человека вселиться при всём желании не получится, тем более мне. Так что, нет, я не отношусь к тебе, как к игрушке. Мне не стоило называть так этого мальчишку, но я думал, большой брат поймёт иронию. А знаешь, что следует из смирения? Что — должно следовать из этого факта? Сэм резко вскидывается на месте: — Не преклониться он перед людьми. — А вот преклонения не было. Я манипулирую, добиваясь согласия — другие ангелы так не делают, значит, и смирению не поддаюсь, каким его планировал Отец. — Со мной всё было честно. Сэм любит играть на скрипке, где струны — из чужих, ангельских нервов. А говорили, что скрипка — инструмент дьявола. — Так ли честно? — Думаю, ты просто отрицаешь то, что пытаешься возвысить меня, отделяя от других людей. Но так не делается, возможно, я даже хуже. И ты это знаешь, я помню, что ты это прекрасно знаешь, ты буквально об этом и говорил. Так ли не было смирения? — Наглец, — говорит Люцифер, снова постукивая по рулю: — ни от кого я тебя не отделяю, чтобы ты там себе не надумал. — Так в чём разница, между «мой сосуд» и «игрушка»? — может, Сэму не так уж это интересно, но узнать просто стоит. — Потому что игрушка не может сказать тебе «нет», а, оказывается, сосуд может. Они смотрят друг на друга, когда спустя пару минут Сэм снова захлёбывается кровью, пытаясь сдвинуть сломанные рёбра, вгрызающиеся в лёгкие осколочным. Люцифер прикрывает глаза, но под веками снова растекается кровоточащее отторжение. — Долго будешь его прятать? Раздаётся голос, когда Сэм буквально растекается на задних сидениях, чувствуя, что одно ребро пробивается сквозь кожу, с хрустом разрывая гноящиеся раны. Люцифер отмахивается. На задним сидении, где-то у Сэма на ногах, появляется сначала образ Джессики, потом сбоит образом Руби, потом Гейба, а в конце останавливается на Люцифере. Глаза — мутно-дымные, смотрящие прямо на осколок души. — Малыш, я хочу развлечься с тобой. — Не обращай внимания. — бросает Люцифер. Тот, что, вроде как, почти реальный. Совет, да, совет, Сэм пытается определить реальность по тому, сколько крови течёт у него из открытой дыры ниже груди. Сложнее некуда, если так подумать, потому что пальцами он цепляет осколок ребра. — У меня в глазах двоится… — замечает он хрипло. Почти карикатурно. А вот нереальный Люцифер выглядит то ли хуже, то ли лучше, не определить сразу. Облизывает по-змеиному губы. — А ещё я вижу твои пробитые лёгкие. Какая проблема из этого первостепенная? — Ты не Люцифер. — Сэм, я сказал тебе не обращать внимание. — Ну, это не у тебя настолько шарики за ролики заехали. А ты это видишь? — Чего же ты не уймёшься-то никак? — Люцифер резко тормозит, поворачиваясь всем телом с переднего сидения назад, глядя хмуро, отчаянно и отстранённо на то, что приняло его облик и усмехающееся. Лениво-криво. Безумно-восторженно. — Это ведь тебе не курорт, — может, думает Сэм, это Клетка? Ну или как, то, о чём говорил Люцифер. Есть само место клетки, да, помнит, знает, решётки, ледяной пол, а это тогда что? Срезать чужой образ, потому что Сэм не может определить границу. Границу того, кто именно, кто, зачем и почему. — У меня такой славный подарок от Бога. Не-Люцифер кладёт руку Сэму на оголённую грудь, прислушиваясь к ритму сердца пальцами. А потом вцепляется в кожу, до хруста ещё оставшихся целыми ребер, давит на мышцы. Последнее, что запоминает Сэм, что местность машины, неудобное положение и всё остальное сменяется настоящей камерой пыток, а он, оказывается, давным-давно разделочный материал на хирургическом столе. Не-Люцифер что-то насвистывает, прихватывая тесак, хотя руки были по локоть в крови и, как понял Сэм, не так уж ему — ей? это всё же Клетка? Или это Люцифер водил его всё время за нос? А что здесь вообще реально? — нужны были лезвия. От цепей на запястье, у Сэма уже не осталось одной кисти, железо перетёрло запястье в труху. Так ли это не Люцифер? А может — всё это было попыткой спастись от камеры пыток, из которой Сэм никогда не уходил? — Миленький, миленький, маленький Сэмми, — напевает он, наклоняясь над чужим лицом, стоя около головы. — Больно не будет. Ты ведь уже привык, правда? Лезвие разрезает грудную клетку до живота, чтобы, наверное, Сэм посмотрел на свой богатый, гнилой, внутренний мир. Чтобы увидел, что внутри ничего, на самом деле, кроме давным-давно омертвевших органов нет. Кроме сломанных костей, что осколками забивают вены и артерии. Что гной забивается изнутри. Так ли это он кричит? — У кошки болит, у собаки болит... Ах! — Люцифер мягко подцепляет кровавым указательным и средним пальцем чужой подбородок, заставляя хотя бы попытаться на него взглянуть. — Как это восхитительно меня возбуждает, Сэм. Когда вся твоя душа... Вторая рука забирается куда-то внутрь, копаясь в гнилье органов. — Наружу. Люди, люди, сладкие люди. Поразительная камера пыток. Кажется, Сэм слышит звучание скрипки. ××× Нельзя было вспомнить мамин голос, то, как она касалось нежной, детской щеки кончиками и уголками пальцев, какая у неё была улыбка, какую песню она напевала, когда Сэмми приснился кошмар. Сэмми часто снились кошмары. Нельзя было вспомнить, что было в горящей комнате, кроме того, что это было похоже на алгоритм с библейским шрифтом, вырвиглазным, когда рот заполняется демонской кровью. Джон говорит, что в этом мире иначе не получается, ты либо хищник, либо жертва. Сэм родился жертвой, но стал, вгрызаясь зубами в плоть Руби, её предательские вены, её грязно-пороховая кровь текла с угла рта, к подбородку и он зализывал несуществующие собачьи раны, чтобы ни капли не пропало зря, его настоящей дозы, его хищной дозы, он стал хищником, скалящимся, щурясь в темноте, когда демон перекрёстка шлёт тебя на хуй. Он всегда шлёт тебя на хуй, потому что твою по-настоящему хищную душу никто не хочет забирать, потому что Сэм — эмпат, на самом деле тварь ещё та, грязная, мутная, не отражающаяся в зеркале, а если он всё же отражался, то оголённо-окровавленным. Джон держал ладонь на его шее, чуть сжимая пальцы, потому что мог бы убить, но не стал. В последствии, ладонь на шею, сзади, немного отодвигая мешающие волосы от кожи, стал класть Дин. Он мог бы убить Сэма, но он продал душу за хищника, который загрыз собственные кости. Нельзя было вспомнить ничего, что могло бы быть чем-то, вроде воспоминания о поездке в Гранд-Каньон с отцом, который чуть щурится на солнце и улыбается, наблюдая за мальчишками, которые дурачатся, и Дин отнимает банку энергетика, потому что — мелкий, мелким нельзя, пытаясь сделать грозное лицо, прямо, как у Джона, но не получается. Джон не ругает Сэмми за энергетики, потому что иногда, очень редко, но бывает, они сталкиваются в четыре утра, когда отец только-только вернулся, Дин спит с еле заметным запахом перегара юношеской попойки, а Сэм, Сэм не спит, потому что лишает себя сна сознательным образом, излишней депривацией и пялится на Джона, как на ворвавшегося в дом демона. И отец заваривает кофе, открывает энергетик, он рассказывает Сэму о какой-нибудь нечисти, упуская подробности того, как расчленил её, обезглавил или освежевал. Он всегда пропускал такие подробности, после того, как Сэмми узнал, но подробности знал Дин; младший брат успешно пользовался нитями манипуляций и иногда, даже не убивая собственными руками, это можно было отследить в кошмарах. Это всё стиралось в пыль. Почему-то, эта пыль была чёрной, словно сажа и обжигала эпидермис. Она у него их отнимала. Или только пыталась. ××× Дин Винчестер что-то вроде очередной дозы. В адекватном понимании, Сэм раскладывает проблему от и до, разрезая её суть, обезглавливая змею раздора. Но в том понимании, что есть у них, похоже ли это на залитый глоток свежей крови в рот? Это когда слишком близко, а потом критично мало. Остановиться не можешь. Они пытаются надавить друг на друга, податливые и сломанные, гибкие к изменению ситуации, если Дин начинает апокалипсис, Сэму нужно постараться, чтобы закончить его и ничего не проебать, но не выходит. Дин Винчестер что-то вроде Сэмова триггера. Звонко-оглушающего. Окровавлено-дышащего. Сэм приходит в себя, уже не в импале, около неё, пару раз моргает, чтобы вернуть образ чего-то критичного себе в духовное сознание. Люцифер чуть морщит нос. Очевидно, он знает. Что это такое? Сэмов триггер разваливается. Похоже ли это на очередную дозу? Их связь с Дином, которая в клетке, почему-то, становится ощутимее, ярче, но оттого и процесс отторжения словно гладит Сэма по голове, чтобы напомнить, что их связь — всё, что у них есть. Возможно, отец просто держал их, ещё ничего не понимающих и маленьких, говоря: ближе друг друга у вас никого не будет. Принять это за чистую монету становится крайне легко, ощущать, что Дин личный сорт — далеко не героина — чего-то более ломкого, порохового, свинца, быть может, сложнее, будто это смертельный приговор, когда ты ещё стараешься сопротивляться таким вещам. Возможно, отец много чего им говорил, но это становится отдалённым, не важным, хрупким семейным фарфоров, который разбился, когда Сэм поглубже втянул воздух в лёгкие, выпуская его из рук. Пускай... Бьётся. Каждым ударом сердца. Каждый удар по лицу, когда упираешься в собственную мораль, собственные принципы, а Дин, Дин такой же, и они сталкиваются лбами, потому что ближе друг друга у них никогда никого не будет. Весь мир разваливается тем же разукрашенным фарфором, а Дин и Сэм... Пытаются его собрать. ××× Сэма редко пускали за руль, но, если и пускали, он старался делать из себя правильного водителя с правильным положением рук и ног. Люцифер уступал место по любой, неоднозначной просьбе, потому что, очевидно, разбиться и умереть в клетке они не могли, но всё же немного присматривался к тому, что из себя строит Сэм, пока в отражении зеркала собственное отражение мутнело. Это было не в Осло и не где-то вроде Норвегии, точно нет, когда с заснеженной дороги они свернули на более Богом забытую (вот уж точно), Сэм сел за руль и тогда пришло мутное осознание того, что зависимость была ещё одна. Адреналин протекал, двигался мутным, густым по фантомным венам; потому что Винчестер был адреналиновым наркоманом, цеплялся за любое, острое, возвращающее его в более живое самоосознание. Нога вдавливает педаль газа в пол, когда Люцифер, нет, он не просит «притормозить», но смотрит с лёгким укором, будто бы ему есть за что осуждать Сэма Винчестера в желании вернуть себе живое самообладание, его ленивое восприятие жизни, работы мозга, всех нейронных связей — чёрных, вязких мыслей, пачкающих липкостью пальцы, которые потом оставляют отпечатки. А может всё-таки где-то, названия не было — лишь скрипяще-хрустящий снег под колёсами-костями. — Винчестер. Зовёт Люцифер. Сэм нервно скалится, когда их всё же заносит на дороге. Выносит льдиной, заставляя съехать с неё, ударяясь лбом об руль, машина разбивает лёд на реке и погружается в воду медленным потоком. Вода холодит ноги и поднимается выше, что-то дымится, Сэм не может понять ориентировку своих мыслей. Люцифер не спрашивает, что это, потому что — очевидно, знает. Когда-то очень давно, в такую же аварию Сэм попал с отцом и братом. Машина тонула в ледяной реке. Винчестер даже не пытался выбраться, разве что ремень безопасности, затопленный механизм, расстегнул, вскидывая подбородок и пытаясь втянуть воздух без свиста, понимая значение выражения — холодно было адски. Когда машина погружается под воду совсем, а Сэм ещё может вдохнуть, упираясь макушкой в крышу импалы, их славной детки, подбородком упираясь в границу воды, он не просит Люцифера их вытащить, он просит сознание самого себя утонуть здесь, наконец-то растворяясь в черноте ледяной воды, не была она прозрачной. У Люцифера покраснели глаза, воспалились, покрытые мутной дымкой, но вслух он так ничего и не сказал. Получил свою дозу? А что было тогда? Сэм захрипел, понимая, что теперь погрузился под воду полностью. Как они тогда выжили? ××× Сэм приоткрывает глаза. Тот, что не-Люцифер держит в руках нож, который входит в плоть со странным звуком, но приятным скольжением; возможно, Сэм теряет свои внутренности прямо сейчас, на кулак наматываются его кишки и от этого вида хочется проблеваться так, как никогда не блевалось в этой жизни, но он не может, потому что у него в клочья разодран желудок, он едва-едва воспринимает хоть что-то, кроме того, что он разорванная кукла. Теперь пахнет бензином. Что грешники делают в аду? Конечно же, горят. ××× Импала припаркована около придорожной заправки на границе Виргинии. Сэм пьёт кофе, вытянув ноги боком, распахнув дверь на полную и поглядывает за тем, как Люцифер делает вид обыденности, создавая фантомных личностей, потому что узнал от Сэма, что будет лучше, если делать призрачное общество. С призрачным обществом у Люцифера почти короткий разговор, иногда он настолько хорошо дал возможность им быть отдельно от его игрушечной продуманности, что потом поднимается рука, со сдвинутыми пальцами для щелчка. Сэму — плевать. Они всё ещё не настоящие, по крайней мере, здесь, в клетке, что их исчезновение никак не отражается внутри спасательского сердца мраком вины и её вкус во рту жжётся железной сталью. Люцифер садится на переднее сидение, и Сэм возвращается всем телом в машину, захлопывая дверь, тычется губами в дырочку на бумажной крышке стаканчика, кофе уже остыл, он стал ещё более горьким и песочным, потому что не настоящий. — Можешь для меня кое-что сделать? — просит Сэм. Люцифер смотрит на него через зеркало. Воспалившиеся красные, дьявольские глаза. Если бы Сэм не знал, то подумал бы, что Дьявол увлекается канабисом от скуки. По мнению Сэма, Бог уж точно увлекается наркотой. — Да. То есть — «проси о чём угодно, нам здесь вечность проводить». В пытках, по мнению Люцифера, смысла нет. Клетка с ним, конечно, не согласится, но её выборочные часы для этого можно почти терпеть или быть почти готовым. Но Сэм не просит вслух, почему-то, ему кажется, что ни одни слова этого не передадут так, как он того хочет, они недостаточные, неправильные, хлипкие и медленно от него ускользает их смысл. Люцифер кивает. Снова тормозит, на этот раз на шоссе, города выбирает он, потому что, если это будет делать Сэм, они снова окажутся там, где наизусть знаешь каждый упавший листик и асфальтный камень. Возможно, так ему хочется ощущать небольшую власть и контроль, без вмешательства в чужой мозг, но они всё равно это делают, экскурсии по нейронным каналам Сэма, когда как Люцифер запер ангельское сознание, Клетка выучила его райский сад наизусть. Он выходит из машины. Сэм наблюдает за окном пустынную местность. Что ему там до Данте, можно отследить, как мысли двигаются туда-сюда, прикрывает глаза, потому что это его единственный сознательный выбор вечности, это то, что он может себе позволить — едкую слабость, за которую ему будет стыдно всю жизнь, но должно быть спокойно, ведь больше этого не будет, здесь до бесконечности он прикован к собственным воспоминаниям, сломанности, по крайней мере, он не одинок, его одиночный ад казался ещё большим насилием. «Сделаешь для меня кое-что?» Сэм, где твои манеры? Ты забыл — «пожалуйста». На переднее сидение бухается Дин. Смешинки — морщинками в уголках глаз. Солнце застревает в его чуть выжженных волосах. — Ты чего сзади сел? Сэм приоткрывает глаза, смотрит на Дина, вдыхает, а потом проделывает путь выхода из машины и пересаживания на переднее сидение по правое плечо старшего брата. Дин включает радио, потом чертыхается, просит достать какую-нибудь кассету, Сэм, конечно же, исполняет, протягивает ему наугад. И они — на шоссе в ад. Дин постукивает пальцами по рулю, напевает себе под нос, такой близко-защитный. Сэм смотрит на него долгим, впитывающим взглядом, а потом отворачивается к окну, смотря на бесконечную местность их непринадлежности ни к одному миру. И они — едут, едут, едут.