На переходе

      Антон, ещё будучи ребёнком, с большим интересом наблюдал вокруг себя какое-то действие со стороны взрослых людей. Порой, когда на остановке садился ждать автобус, заглянет кому-нибудь в журнал, а там, например, большая и подробная статья об устройстве двигателя внутреннего сгорания. Или красивые и проникновенные стихи какого-то неизвестного автора. А читатель сидит с обломком карандаша в руке и делает для себя заметки, анализирует написанное, почёсывая время от времени затылок.       Иногда получалось прочитать некоторые слова, их было слишком мало для должного понимания написанного. Однако одно сразу становилось ясным: нужно обладать достаточно большими знаниями и недюжим интеллектом, чтобы анализировать, а местами и критиковать автора.       Когда же надоест смотреть в чужой журнал, начнёт наблюдать за действиями других людей. На обратной стороне дороги, например, из газетного ларька с «Комсомольской правдой» под мышкой вышел продавец. Облокотился о стену, достал папироску и закурил её, почитывая номер. Стоит, пускает густые облака табачного дыма и, быстро пробежавшись глазами по страницам, переворачивает их потными от жары пальцами.       Мимо пройдут уткнувшиеся носами в тетрадку с конспектами студенты, обсуждая строение какого-то экзотичного животного, и перехватят всё внимание на себя. Один из них — среднего роста юноша с крепкой многодневной щетиной на подбородке и очками в руках, которыми тычет в тетрадь и громко, членораздельно пересказывает своему товарищу слова лектора. Второго же сначала не было видно за телом первого, но, когда они встали на месте перед Антоном и начали ещё более оживлённо обсуждать тему, тот всё же показался. Тоже которую неделю небритый, только ещё с большими мешками под глазами и длинными, глубокими морщинами на лбу. Прекрасно видны его брошенные на изучение своего предмета усилия. В конце концов, труд отражается на лице человека.       Но вот подъехал автобус, и уже больше нет времени на рассматривание других людей. Антон вошёл внутрь и сел на раскалённое солнцем место у окна, после чего начал наблюдать за стремительно проходящими мимо блоками многоэтажных домов. Ровные серые пеналы с окнами-дырочками берут своё начало из земли, идут далеко-далеко вверх и, казалось, упираются плоскими крышами в самое небо. Ещё самую малость, и эти каменные гиганты не будут пропускать над собой облака.       Когда остановились на одном из светофоров, невольно наткнулся взглядом на двух людей (строителей, судя по всему), которые несли куда-то старую чугунную ванну. Та использовалась своим хозяином в полной мере и по всем планам, ведь на её краях отчётливо виднелись капли застывшего цемента, древние, немного выцветшие жёлтые кляксы, напоминающие собой жир, да и прочие совсем не свойственные для обычной ванны вещи.       Хорошенько разглядеть самих трудяг не получилось, ведь светофор уже загорелся зелёным, и автобус уехал, оставив ванну позади себя.       А когда же Антон добрался до своей квартиры, то ещё в дверях услышал голоса: один из них был отцовский, это точно. Вечно простуженный, он постоянно гнусавит и часто чихает очередями по пять-шесть (а иногда и больше) раз. Да и к тому же, тяжело не узнать собственного отца. Но и второй человек звучал достаточно знакомо, казалось, далеко не в первый раз слышится этот голос.       — Ну просто это полный ужас и незнание темы! — громко говорил кто-то. — Как, ну просто как, скажи мне, в данном случае можно использовать мемуаристику? Ну это ведь невладение банальной логикой второго, не знаю, третьего класса начальной школы. Как он вообще смог дойти до наших стен и не потеряться по дороге? Про поступление и экзамены я уже не говорю.       В гостиной на кресле полуразлёгся друг отца и совместно с тем коллега по работе Пётр Петрович Белесый. Они вдвоём — от случая к случаю — находят возможность отдохнуть совместно, посидеть за чашечкой чая и обсудить какую-нибудь не касающуюся их специальностей тему. Но даже если захотят поговорить о такой отвлечённой от работы теме, как закупка новых семян для цветов, например, или недавно о появившимся в магазинах новом сорте колбасы, то всё равно имеют большой риск перейти на разбор полётов своих студентов. И, когда же новая тема начинает истощаться, те переходят на прямое обсуждение своей профессии, рисуют на рваных листках бумаги схемы, стараясь получше объяснить идею и придать ей хоть какую-то систематизированность, пусть даже самую малую.       Самый обычный, ничем не примечательный день из детства. И подобных им дней очень много, даже слишком, чтобы пусть и в упор, но всё же замечать ни одного из них. Как землю под ногами не ощущаешь ровно до тех пор, пока не станешь падать вниз, так и Антон на протяжении всего жизненного пути не видел царившую вокруг него деятельность, пусть даже самую малую. Постоянные попытки людей сделать себя лучше, работа над внутренним и окружающим мирами стали для него должным, забытой обыденностью, которая не требует для себя ни малейшего внимания.       Но сейчас, стоя перед зеркалом, Антон не мог не вспомнить былые годы. И речь идёт не о банальной внешности, хотя в этом плане произошли большие изменения: спина ссутулилась, на лбу виднелись залысины, а под глазами выросли большие мешки. Он смотрел на себя и не мог понять, где же на жизненном пути повернул в неправильную сторону. Когда произошёл этот перелом, делящий жизнь на два промежутка: счастливое «до» и однообразное беспросветное «после»? Когда труд стал полым, настолько бесполезным и безрадостным, что лишил жизнь хоть какого-то смысла?       Зачем все мы живём? Ради пользы для общества, ради самосовершенствования, ради счастья для себя и близких. Но как верить в эту мысль, если ни по одному критерию не подходишь? Ежедневно получаешь жидкую информацию, считаешь пустые числа и выдаёшь обратно бездушную бумажку. Каждый раз, когда люди, желающие познакомиться, спрашивают о профессии, невозможно не чувствовать себя как на страшном суде. Словно спрашивают о самом большом грехе и не можешь не ответить. И Антон с тяжёлым чувством стыда каждый раз отвечает подавленным голосом:       — Я — офисный работник.       — Ах, так работаешь, значит, офисным планктоном, понятно, — с незлобной, даже дружеской ухмылкой ответит ему новообразовавшийся собеседник. Как будто этой «новой» и весьма «оригинальной» шутке не кончик бороды не щекочет пятки.       Но Антон не смеётся с этой шутки и не злится, а просто воспринимает её как данность, как случайно высказанную в его адрес правду. Не человек, даже не животное или какая-нибудь жалкая букашка, на которую достаточно только раз надавить ногтем, и та умрёт, а примитивный, никому не нужный и ни на что не годный планктон.       Смотрит в зеркало, и начинает тошнить от собственного вида, особенно когда вспоминает своё былое детство. Нередко появляется желание завесить его чем-то, или вообще убрать его из дома, сбросить его с балкона, и пусть осколки валяются на асфальте. А можно не терпеть его на своих руках, пока станешь тащить его к концу дома, можно хоть сейчас разбить его мощным ударом кулака. Занести руку далеко за затылок и стремительно обрушить свой гнев на этот кусок стекла. Пусть разлетятся осколки во все стороны, пусть валяются по всему дому, это будет напоминанием победы, триумфом над обыденностью! И стоит лишь отвернуться от голой стены, посмотреть теперь не только на себя, но и на окружение, как станет понятно: это была лишь одна маленькая победа в огромной кампании, каждое сражение в которой было даже не проиграно, а просто тупо отдано.       Зима. Ночь начинается куда быстрее, день становится тусклым. Тьма поглотила мир физический, а вместе с тем мою душу. Наступит ли за сумерками яркий рассвет, предвещающий новое начало? Вестник грядущего взлёта, который всё время следует за очередным падением, каким бы долгим оно ни было, какой глубокой не была бы яма, она имеет дно. А пока… пока летим вниз, пока зима идёт и все живут во тьме.       Квартира, как будто лишённая цвета, стала сейчас серой. От самых светлых оттенков сверху к тёмным внизу, она словно пытается скрыть собственное уродство. Тонкие седые паутинки сливаются с потолком, чёрный, многомесячный, кажется, даже многолетний сор прячется в ковре и темени, подобной густому туману. Лишь добела выцветшие журналы, неизвестно что делающие в этом доме, валяются полураскрытые и гнутые на сером диване.       Маленькая победа в проигранной кампании.       Душно. Стены сжимают горло, серость воздух забирает. Тяжело, крайне тяжело жить человеку, когда тот доведён до ручки. Смотришь на люстру и думаешь, способна ли она выдержать тело человека, лежишь в ванной и представляешь, как она медленно наполняется венозной кровью, текущей из запястья узкими густыми ручейками, как гуашь. И этот небольшой страх — банально выйти на балкон покурить, осматривая свысока детскую игровую площадку, ведь и сам не понимал, получится ли сдержать себя на этот раз, или всё же бросишься вниз? Душно. С каждым выдохом из тела вылетает частица души, и так ровно до тех пор, пока окончательно не превратишься в полую куклу человека, оболочку, способную лишь заполнять пустые бумаги. Душно. Страшно. Надо выйти отсюда.       Антон накинул на себя старое, местами поизношенное пальто и в домашних тапочках вышел на улицу.       Ночная прогулка по городу ведь должна поднимать настроение, ведь так? Зачем же подростки вечно бродят от улицы к улице именно в это время суток? Наверное, лишние глаза не мешают, мысли становятся чище… К тому же появляется возможность видеть повседневный мир с абсолютно другой стороны. Вдохновляет, должно быть, даёт новые силы для жизни.       Но Антону несильно нравился процесс вытаптывания тропинки по сугробам. Не потому, что снег постоянно попадал под ступни, где прилипал к носкам и тапочкам, вовсе нет. Данный факт нисколько не мешал Антону, ведь тот просто бесцельно бродил по улицам, надеясь обрести хоть какой-то жизненный ориентир, хоть какую-то тягу к дальнейшему существованию, к борьбе.       Встав посреди очередного пешеходного перехода, он начал рассматривать растущее на обочине деревце. Тоненькая лысенькая берёзка, которая больше похожа на больной (или вовсе мёртвый) куст, но это пока что. В далёком будущем из неё вырастет большое, статное дерево, корни которого будут пробиваться глубоко в земную твердь, а толстый ствол больше не будет подобен сухой веточке и превратится в толстый, мощный.       — А каким вырос я? — вслух задался вопросом Андрей. — Ведь у меня были все шансы стать человеком… но превратился в то, чем являюсь сейчас… Из крепкого дубового ростка стал сухой корягой. Стоит чуть-чуть надавить, стоит лишь ветру подуть сильнее, как я сломаюсь и умру окончательно.       Коряга покачнулась под ветром, припала на бок, но медленно вернулась в своё прежнее положение.       — Интересно. Жалкий сухой сучок, а какая тяга к жизни. Ни холод, ни ветер, ничего не может сломить его мощную волю. Какое желание вырасти в мощную, высокую берёзу… А к чему стремился я? Куда же рос?       Антон похлопал по карманам штанов, потом куртки, откуда достал пачку сигарет и закурил одну.       — А никуда не рос, ничего не добивался, большего не хотел… Потому, собственно, и попал в эту глубокую яму, из которой вряд ли смогу вылезти.       Он опустил взгляд, рассматривая пешеходную полосу. Поковырял её концом тапочка, потёр подошвой, после чего вернул внимание деревцу.       — Значит, так мне и надо. Бесполезное существо, обтянутое кожей человека, которое только и делает, что сутки напролёт занимается пустой работой. Не человек и не его личина, а не способная потягаться в полезности с сухой корягой букашка-переросток!       Антон перешёл бы на крик, но его остановила одна вещь: краем глаза заметил справа от себя какое-то свечение. Повернувшись, увидел перед собой два далёких, однако стремительно приближающихся к нему огонька. Свет уличного фонаря окончательно развеял все сомнения и позволил смутно увидеть надвигающийся на всех скоростях автомобиль. Водитель не мог не видеть Антона, ведь тот и сам находился под светом фонаря, тем не менее — по какой-то причине — уверенно продолжал разгоняться.       Долгие пять секунд отделяли Антона от бампера надвигающегося автомобиля. За это время, пока смотрел на приближающуюся смерть, в голове возникло великое множество мыслей, часть которых и раньше беспокоила бедолагу. Вот он, тот момент, когда настанет конец страданиям. Именно сейчас появилась возможность облегчить мир, сбросить с него обязанность нести такое мерзкое существо. Вот он, долгожданный и справедливый конец, которого все так долго ждали! И мир облегчённо выдохнет, когда антоновы кишки будут размазаны по асфальту, а потом и вмёрзнут в него! Ура!       Но в этом водовороте, в этой буре мыслей нашлись те три слова, о которых мы не задумываемся в повседневности:       — Я хочу жить, — прошептал Антон и сделал шаг вперёд, встав на обочину рядом с корягой.       Автомобиль через мгновение пролетел за его спиной и укрылся за снежной пеленой так же быстро, как и выехал из неё.       Антон же встал на месте и начал сверлить пустым взглядом корягу у его ног. Зачем он это сделал? Зачем отшагнул от смерти? Чем заслуживает жизнь, если не может банально выполнить свою старую мысль? Ведь не может быть иного выхода, кроме как смерть. Никак от такой жизни не уйти, ничем её теперь не исправить. Необходима смерть, надо было остаться там, на переходе, и ждать своей кончины. Примёрзшие к асфальту кишки… единственное, что досаждало бы людям; теперь же остаётся только волочь своё жалкое существование, ведь одно стало понятно точно: нет сил противиться инстинктам.       Животное, зверь, а не человек. Будь хоть сколько-то разума, остался бы на дороге, встречал бы этот момент соприкосновения капота и полуживой туши с искренней улыбкой на лице. Ведь чему можно искренне радоваться, если не настоящему счастью, если не концу страданий и пустой, тяготящей общество жизни? Этому и только этому! Животное, зверь, ведомый одними лишь инстинктами, нечто без разума и мозгов, примитивнейшее создание на Земле, но уж точно не человек! Не достоин жить и не способен принять собственную смерть, которую и сам долгое время вынашивал в голове, которую сам хотел приблизить! Сдавливающая шею петля, режущий вены нож, полёт с балкона вниз, этот автомобиль, в конце концов. Мысль о нём не боролась за место на первом плане, но тоже достаточно часто всплывала в тёмные ночи, когда сворачиваешься калачиком на диване, укутываешься одеялом поплотнее и вжимаешься сам в себя, будто пытаешься сдавить глубокую внутреннюю пустоту. Пустоту, появившуюся в детстве и не заполненную уже взрослым человеком.       Из глаз потекли тоненькие ручейки слёз, Антон упал на колени перед корягой и, закрыв глаза, заплакал. *****       Хорошо порой выйти на балкон и покурить. Пока сигарета лежит между зубов и из неё идёт дым, тяжёлые мысли не беспокоят. Благостные пять минут, когда мозг вовсе чист от мыслей, лишь наблюдаешь за струёй дыма. Время от времени потираешь между пальцами кончик ветки берёзы. Её крона доросла прямо до Антонова балкона, ввиду чего дотянуться до неё не составляло никакого труда.       Оторвал небольшой кусочек и медленно вертит в руке, осматривает со всех сторон. Смотрит на него и вспоминает вчерашнее. Автомобиль, шаг на обочину, мысли об избавлении, размазанные по асфальту кишки.       А ведь и сам раньше думал о смерти, тёмными ночами шёпотом поднимал тему бессмысленности собственной жизни. Сжатый в комок под одеялом, как в горячке, скороговоркой повторял одно и то же: «Пора, мне пора, хватит уже терпеть, быть обузой. Конец должен быть близко». Пытаясь остановиться, ухватывался руками за голову, ворочался из стороны в сторону, не способный перестать бормотать. А когда резко, широко открываешь глаза, садишься на край дивана, осматриваешь комнату, будто в ней что-то поменялось. Седой потолок, серые стены и чёрный пол, везде мусор, пыль, грязь. Ничего не поменялось, всё осталось прежним. Закрыл глаза, положил ладошку на лицо. Сидишь, пошатываясь из стороны в сторону, и напеваешь какую-то забытую мелодию из детства. Ноты обрываются в памяти, на короткое время застываешь в тишине, потом убираешь ладошку с лица, вновь ложишься под одеяло, и всё повторяется по новой. Вновь и вновь из ночи в ночь сжимаешься в клубок и бормочешь свои мысли.       Серый-серый дым, а ведь Антон долго представлял, как будет висеть на люстре с таким же цветом лица. Серый, как сигаретный дым, и глаза белее пепла. Изо рта идёт густой запах смерти, пальцы уцепились мёртвой хваткой за петлю, и лишь нога живенько дёргается в конвульсиях.       Но на балконе всё равно лучше, чем внутри квартиры. Мысли, от них никуда не уйдёшь, но здесь они наводят, скорее, глубокую тоску, нежели желание исполнить их. А сейчас даже появляется некоторый ужас от произошедшего вчера. Идеи становятся какими-то далёкими, варварскими, хотя ещё несколько часов назад, стоя перед тем самым автомобилем, смотря надвигающейся смерти в глаза, ловил на своём лице слабую улыбку умирающего счастья. Сейчас Антон не ощущал эти мысли собственными. Будто затянувшийся кошмар или навязанные недругом слова. И тоска уже была вовсе не та, как раньше. Грудь до сих пор щемит, но как-то совсем по-другому, словно расстался с родным человеком, оторвал частичку своей души, но прежней пустоты, той бездонной ямы, больше нет. Антон не сразу заметил этот момент, когда бездна посреди души пропала, когда одни страдания переменились совсем иными, куда менее тяжёлыми, но вместе с тем и неизвестными. Вместе с тем страх стал совсем иным: вместо постоянного звериного ожидания атаки в любой момент и с любого направления появился страх пустой, бессмысленный и бесплотный.       Пока Антон думал о своём, перед ним, на ветку берёзы, сел снегирь и начал осматривать этого несчастного человека. Сначала посмотрел одним глазом, потом другим. Когда же всё интересное кончилось, птичка перелетела на другой сучок, и именно тогда Антон заметил нежданного гостя. Такой большой, красивый, снегирь уселся напротив хозяина балкона и стал внимательно рассматривать его с нового ракурса.       Антон хотел прогнать его, уже даже замахнулся и готов был ударить, но всё же остановился. Такая красивая птица, никогда подобного не видел. Подставил ей под лапки свой палец и начал свистеть, пытаясь приманить птицу. Такой красивый, большой, очень сильно захотелось рассмотреть его поближе. Свист, ввиду неумения, быстро перешёл в шипение, а потом и вовсе какое-то щёлканье зубами, шлёпанье губами, хлюпанье слюной. Крайне странная картина: взрослый мужчина чуть ли не на колени встал перед снегирём, делает какие-то странные лицевые движения и пускает слюну на щетину. Может из жалости, но птица всё же села на его палец, чем Антон сразу же воспользовался. Начал держать ладонь в одном положении и медленно осматривать птицу со всех сторон, время от времени садясь перед ней на корточки или вставая на цыпочки.       Какая красивая птица, почему он раньше не замечал этого? Ведь на берёзу, даже на его балкон каждую зиму небольшие стайки снегирей садились почистить пёрышки и отдохнуть. Почему раньше не хотел замечать их? Либо просто игнорировал их, либо вовсе сгонял гневными криками, громким топотом и швырянием различных бытовых мелочей, как пепельница из жестяной банки, тапок с ноги, очередной выцветший журнал. Однажды вовсе бросил банку с соленьями. Всё это время был щедр на злобу, оскорбления, желчь, но ни одного хорошего слова, ни единой положительной мысли не увидел свет. А сейчас появился неожиданный интерес к птице, такое спонтанное, непонятное желание рассмотреть её как можно лучше и любоваться как можно дольше.       Но снегирь посидел немного на пальце Антона, почистил перья и улетел. И, когда смотрел ему вслед, на балконе открылся такой прекрасный и неожиданный вид, какой не приходил даже во снах. С каких это пор солнце, которое только слепило и увеличивало без того немалую злобу на мир, может быть таким красивым? А может, дело вовсе и не в солнце, и не в облаках на небе, и не в снегирях?       Антон посмотрел на недокуренную сигарету, сделал небольшую затяжку, стряхнул пепел прямо себе на ноги. Облокотившись на балкон, стал рассматривать для себя новый, совсем непривычный мир. Множественные дома на горизонте, древние, как этот мир, расписные колокольни, вгрызающиеся в небосвод высотки, частные домишки, как маленькая травка на лугу, дороги-ручейки — всё это было ново.       Раз мир представляет из себя не сплошные причины для гнева и уныния, а может быть настолько красивым, вдохновляющим, стоит ли ради него трудиться? Стоит ли пытаться сохранить, а, быть может, даже преумножать его красоту, раз они вызывают хотя бы маленькую тягу к жизни, которой Антон так давно не ощущал. Это слабое, но такое приятное чувство быть счастливым за одну лишь возможность смотреть в эту бесконечную даль, дышать приятным свежим воздухом, просто жить.       Оказавшись на переходе между двумя состояниями — слепым принятием всеобщей уродливости, собственной бесполезности и борьбой за светлое будущее, его образ мышления, душу, весь мир начало разрывать на две части. Прошлая мораль с постоянным трудом вокруг, вдалбливаемыми с детства догмами того времени никак не согласовались с грянувшим настоящим и не позволяли сделать синтез будущего. Бесконечный человеческий поиск собственного «Я», идущий из года в год, из века в век, всегда упирался в бесконечную красоту окружающего мира, давал бесконечные силы для вечного труда на вечную благодетель. И Антон не стал исключением, а лишь маленьким звеном в этой бесконечной цепочке времени. Сегодня, в этот знаменательный день он нашёл опору жизни, и будущее для него всё же состоится.       Докурив сигарету и бросив её в банку-пепельницу, Антон пошёл выгребать из квартиры осточертевшую серость.