Lullaby

***       Доберман едва дышит, тихо поскуливает. Маленькая ладошка ложится ему на узкий, бархатный лоб и ласково гладит.       Подол светлого платья уж давно пропитался алым, и маленькой Барбаре непонятно, как у смерти может быть настолько яркий цвет. Про саму смерть она уже знает от отца. И, говорил он, та светла и печальна.       Девочке грустно. Джесси больше никогда не разбудит её задорным лаем, никогда не лизнёт в нос, не утащит с тарелки лакомый кусочек…       У Джинн ведь кровь тоже красная.              — Спи, Джесси. Спи.              ***              Семья не раскалывается внезапно, словно выпущенная из уставших рук тарелка. Ничего не гремит, не ломается — строится. Строится непроницаемая стена, и сестра оказывается по ту сторону, вместе с мамой.       Барбару тянет за руку отец, двери собора захлопываются — и Джинн остаётся там, снаружи. Её за руку никто не тянет: госпожа Гуннхильдр не опустится до подобных жестов. Даже — тем более — в этот день.       Барбара представляет сестру: одинокую, худую фигуру с до боли прямой спиной и глубинным испугом в глазах, — и чувствует, как к глазам подбегают слёзы.       Заснуть совершенно невозможно, но на постель присаживается Джиллиана, теплая и пахнущая цветком-сахарком и корицей…              — Спи, малышка. Спи.              ***              Непроницаемые стены однажды должны рухнуть — константа любой истории.       Барбара верит всем сердцем, живёт этой верой, облегчает чужую боль — и поёт. Ах, стены так высоки, непреступны, но ведь должен за них пробиваться звук? Поэтому Барбара поёт. Людям нравится.       Люди её не волнуют.       Она сжимает руки в молитвенном жесте, поднимает горящий взгляд на Архонта и мысленно умоляет его снизойти на землю и ураганным порывом снести прочь эти стены, распахнуть настежь окна и двери, — Барбатос молчит.       Возможно, он ждёт удачного момента?              — Спаси, спаси, спаси.              ***              Однажды девушке надоедает ждать — это у безмолвных холодных статуй время безгранично, не у неё.       Джинн всё также недосягаема: стальной клинок воли, горячее сердце, — Рыцарь Одуванчик. Её стол ломится от бумаг и прошений, и Барбаре страшно, что в один день прогнётся, сломается и сам стол, и сестра.       Поэтому Барбара смотрит долгим, пристальным взглядом в сторону никогда не гаснущего окна.       Говорят, вода камень точит. Говорят, вода — символ жизни. Много чего говорят.       Барбара резко подхватывает с полки катализатор, накидывает на плечи тёмное пальто, ведь ночами в Мондшадте прохладно, и выходит наружу, когда уж близится полночь.       Да, она не может многого, — но может сделать хоть что-то.              А люди пусть спят, спят, спят.              ***              Говорят, по ночам в городе стало гораздо спокойней — и люди заваливают Действующего магистра Ордена одуванчиками, благодарностями, новыми просьбами.       Джинн расцветает, несмело улыбается и зовёт Барбару на чашку чая.       Сёстры наконец-то проводят время вместе.              Барбара накидывает на плечи уставшей девушки плед, едва та засыпает посреди разговора. Думает: «Как же я долго к этому шла!..»       Хотя путь ей был ясен гораздо, гораздо раньше.       С того самого дня, как доберман укусил сестру за руку.              — Спи, Джинн. Спи.