Я сам

Я никогда не любил полнолуния, с самого детства. В такие ночи меня всегда одолевала бессонница. Бывало, я ворочался до рассвета с боку на бок, силясь провалиться в сон, и поутру поднимался совершенно разбитым. Мать всегда переживала из-за этого. Когда я был еще совсем малышом, она часто и сама не спала вместе со мной, и я отлично помню ее лицо в такие ночи: болезненно-бледное, с выступающими под кожей синеватыми венками и покрасневшими от усталости веками над большими глазами. Этот образ отпечатался у меня в памяти так отчетливо, что я мог бы и сейчас пересчитать морщинки на ее лбу. В Хогвартсе моей бессоннице стала сестрой тишина. Наша гостиная была глубоко под землей, в величественных подземельях, и с наступлением ночи наши комнаты укутывала собой мгла и покой, которые, разумеется, невозможно было бы представить в продуваемой всеми ветрами башне Когтеврана, или, того хуже, шумной башне Гриффиндора. Уж это место, кажется, не спало никогда. Обычно я проваливался в сон с наступлением вечера мгновенно, и засыпал глубоко-глубоко, до самого утра. Я редко видел, как в комнату возвращались мои соседи, обычно до ночи делавшие в гостиной домашние задания для декана, и просыпался утром только тогда, когда Нотт, всегда просыпавшийся с рассветом, хлопал дверью в ванную. В полнолуния я не спал никогда. Я ворочался с боку на бок, считая овец, слонов, звезды, веснушки на колдографии Лили, и все равно никак не мог заснуть. В голове ворочалась целая тонна мыслей, и я путался в них, словно муха в паутине. Я сбрасывал одеяло и снова натягивал его. Мои соседи спали сном младенцев, видя, наверное, какие-то прекрасные сны, спокойное дыхания Эйвери, Розье, Нотта — оно буквально выводило меня из себя. Мне хотелось вскочить, закричать, чтобы они тоже проснулись, чтобы не смели так спать, когда я мучился бессонницей. Как они могли спать, если полная луна смотрела с небес на замок? Такие ночи сводили меня с ума. — Ты выглядишь бледным, — сказала мне как-то утром Лили. Это был наш третий курс. Она была в школьной форме, как всегда аккуратная до педантизма, только на левом запястье болталась красная ниточка с бусинкой, такая нелепая, но такая удивительно подходящая ко всему образу моей подруги, что без нее, казалось, и Эванс, и Хогвартс, даже я сам — все бы исчезло. В то утро у нас была сдвоенная Трансфигурация, на которой мы все пытались превратить мышат в чаши и вазы, и Лили так старательно шептала под нос заклинания, что я невольно залюбовался, а потому совсем пропустил, как откуда-то с последней парты раздался восхищенный возглас. Студенты заозирались, послышался чей-то тихий смех, и мы тоже повернулись, впрочем, только для того, чтобы увидеть, что на парте Поттера и Блэка возвышается нечто в высшей степени вульгарное. Лили, впрочем, так и открыла рот: кажется, я никогда не видел ее настолько пораженной, и меня кольнул укол ревности. Профессор одобрительно кивала, осматривая уродца, созданного психанутыми гриффиндорцами, а те, кажется, решили, что это отличная возможность доспать, потому что оба сложили головы поверх скрещенных рук на парту, и засопели. Разумеется, им это никто не сказал и слова. Им вообще слишком много спускали с рук, как по мне. Мы вышли из класса вместе с колоколом, и не спеша пошли в направлении западного крыла: у меня было окно, а вот у Лили были Древние Руны, и поэтому я провожал ее. — Ты выглядишь бледным, — сказала она, наклонив голову, вглядываясь в мое лицо, и я не мог не улыбнуться ей. — Ерунда, — я тряхнул головой. — Просто всегда плохо сплю в полнолуние, вот и все. Она нахмурилась. Я помню, как пролегла морщинка между ее бровей, как под поджатыми губами появилась маленькая ямочка… Удивительно, как точно я помню все, что связано с ней. Иногда меня и самого это пугает. — Тебе стоит взять в Больничном Крыле снотворного, — в конце концов заявила она. — Это все от лунного цикла, я уверена. Знаешь, Мародеры ведь тоже в полнолуние никогда не спят. — Да? — настроение сразу упало. Мне было неприятно, что она вспоминает о них. — Ага, — впрочем, кажется, она не заметила этого. — Я вчера видела, как они выходили из гостиной около полуночи, они всегда в такие ночи гуляют где-то по замку. Ты же видел, они сегодня буквально засыпали на уроке, а Ремус, видимо, вообще проспал! — Надеюсь, ты сообщила старостам? — неприязненно поинтересовался я. — Ты что, — Лили округлила зеленые глазища. — Конечно, нет! — Они же могли черт знает, что натворить, — напомнил я ей. — А если бы снова несчастная кошка Филча была выкрашена в синий? — не то, чтобы я любил нашего завхоза, но я не знал, как иначе пробудить здравый смысл Лили, все еще находившейся, видимо, под впечатлением их утреннего трюка. — Брось, — она легкомысленно отмахнулась. — Они никогда не чудят в полнолуния, я бы сказала, это самые безопасные ночи в месяце. — И что же тогда они делают, по-твоему, если не какие-нибудь очередные пакости? — Не знаю, — она пожала плечами, — может, просто гуляют. Наверное, замок в это время такой красивый! — она мечтательно вздохнула. — Вот бы и мне прогуляться как-нибудь… — Даже не думай идти с ними, — в испуге замахал я руками. — Они же задиры и лентяи без капли совести и здравого смысла, не забыла? — Да знаю я, — как-то разочарованно вздохнула Лили. Теперь-то, вспоминая те дни, мне кажется, что я был неправ тогда, считая Мародеров просто хулиганами. Все-таки они были очень талантливы, и тот случай — доказательство этому: я помню, кроме них и Лили никто так и не смог на первом уроке превратить мышь в чашу, хоть бы и такую вычурную, как была у этих двух. Вероятно, они валились тогда с ног и в буквальном смысле засыпали на ходу, но нельзя было отрицать их одаренности, если и в таком состоянии они могли колдовать лучше любого из нас. Я только на пятом курсе наконец-то понял, почему тогда Макгонагалл дала им не много ни мало, а двадцать баллов: они не просто трансфигурировали животное в предмет, но из двух сделали один, работая в одном магическом потоке. Эта магия, куда более сложная, до сих пор дается мне с трудом. Им же тогда было едва ли по четырнадцать… Но тогда я думал, что это всего лишь очередной трюк, а потому в штыки воспринимал любое упоминание о них в разговорах с моей подругой. Впрочем, идея о ночной прогулке по замку не оставляла ее… Она уговаривала меня, должно быть, с два месяца, и однажды в полнолуние мы действительно встретились на первом этаже на галерее. Я до последнего надеялся, что наша прогулка будет короткой, во всяком случае, что мы не будем шастать по открытым коридорам, где каждый мог видеть нас, но Гриффиндор, очевидно, плохо влиял на Лили, поскольку она и не думала прятаться. Она схватила меня за руку и в прямом смысле слова потащила наружу, во двор, залитый лунным светом. Отпустила меня, раскинув руки в стороны, и закружилась на месте, и хохоча. Я поежился. Мне было не по себе. На четвертом курсе она начала отдаляться от меня. Незаметно, но от этого не менее неотвратимо: теперь она все больше времени проводила со своими пустоголовыми подружками, тупицей-Френком, который встречался с одной из них, и все меньше времени со мной. В тот год я открыл для себя Темные Искусства: раздел магии, настолько могущественный, что его пытались даже запретить. Лили не поддержала меня в этом: — Мне кажется, это очень опасно, Сев, — заявила она мне. — Я буду осторожен, — попытался успокоить я ее. — И не позволю, чтобы что-то случилось с тобой, обещаю! — Это не для меня, прости, — покачала она головой. — Не люблю то, что может навредить другим, — ее окликнул кто-то, и она резко обернулась, мазнув рыжими волосами мне по щеке. Я постарался скрыть свое разочарование. Я не понимал, почему эта девушка, всегда такая жадная до знаний, в этот раз отказывалась от них… Лили отдалялась от меня, сторонилась моих друзей с моего факультета, неодобрительно поджимала губы в ответ на мои рассказы о Темных Искусствах, и становилась все дальше и дальше от меня, далекой звездой, недостижимой, такой желанной… Теперь в полнолуния часто и я сам выходил за пределы гостиной, забираясь на Астрономическую башню и наблюдая за далекими яркими огнями в небе. Они улыбались мне зелеными глазами Лили Эванс. Тогда-то, в одну из безоблачных ночей, случайно взглянув вниз, я и увидел впервые безобразного волка, плотоядно оглядывающегося по сторонам… Я отлично помню ту ночь, когда я, преисполненный юношеского восторга от собственной всесильности, надеялся найти и изобличить Люпина. Я думал, что мне хватит ловкости и таланта в Темных Искусствах, чтобы навсегда заставить чудовище умереть, однако, когда я увидел в черноте туннеля его глаза, когда почувствовал дыхание — тогда я понял, как я ошибался. Я до сих пор вижу в кошмарах ту луну, тропинку, черноту обступающих меня деревьев, помню, как по моей спине катился градом холодный пот, как трещали ветки под моими ногами. В моих ушах до сих пор звенит крик Поттера. Я был бы глупцом, если бы отрицал, что в ту ночь он спас меня, бросившись к монстру и отвлекая его. Я не знаю, что он собирался делать, откуда он знал, что зверь не тронет его, ровно как я и не знал, почему не трогал до этого, почему оборотень, жадный до плоти человека, никогда не трогал этих мальчишек. Я ничего не знаю. Не знал. — Тебе невдомек, какого это, заслонить собой кого-то, какая разница, кого! — я отчетливо помню его глаза в тот момент, когда я изобличал его в притворстве и пустом геройствовании. О, я видел такие глаза у него всего однажды, в семьдесят девятом, в тот момент, когда Лорд замахнулся палочкой, почти поражая смертельным проклятием Блэка. Эти глаза… — Ты можешь смотреть в бездействии, как гибнет другой! Только я не ты. Твоя смерть была бы на мне, что бы ты ни говорил, — он повернулся, уходя, а я тяжело дышал, оставшись в одиночестве. Наутро я выловил из потока студентов Лили, чтобы рассказать ей события этой жуткой ночи, показать истинное лицо, казалось бы, доброго и очаровательного Ремуса Люпина. Она слушала меня, не перебивая, наматывая на палец локон рыжих волос, и едва заметно хмурясь. Конечно, она не восприняла меня всерьез… — Северус, — она уже давно называла меня полным именем и перестала окликать, как раньше, нежным сокращением. — Что ты пытаешься донести до меня? Я попробовал объяснить снова. Я говорил, говорил сбивчиво, путался, а перед моими глазами стояла белая луна, ярко освещенная дорожка между деревьями, блестящие от влаги ветки кусов, о которые я ободрал все руки. Я говорил и говорил, но никак не мог заставить ее услышать себя, понять, по какому лезвию все мы ходили уже пять лет как… Я замолчал. Молчала и она. Крутила рыжие волосы, наматывая их на палец, глядя едва нахмурившись на меня, словно пытаясь понять что-то, что-то очень важное, залезть мне в самую душу. Как она не понимала, я и сам готов был вывернуть ей свою душу наизнанку!.. — Даже, если ты прав, Северус, — наконец-то заговорила она. — Даже если это так. — Это действительно так, — горячо воскликнул я. Она поморщилась. — Хорошо, пусть это так, — она все еще не верила мне. — Но даже если Ремус — оборотень, это не его вина, — я опешил. А она, между тем, продолжала. — Это болезнь, Северус. Он болен. И он не виноват в том, что он стал тем. Кем он стал: я уверена, он первый, кто хочет, чтобы этого не было и все было сном. И он не заслужил, того, чтобы становиться изгоем, чтобы лишаться образования, шанса на нормальную жизнь, — она посмотрела на меня сочувствующе, и меня пробрала дрожь, потому что я внезапно понял. Это жалела даже не его. Она жалела меня. — Но Мародеры ходят к нему, — прохрипел я, ослабляя галстук. — В таком случае я искренне восхищаюсь их поступком, — впервые при мне она открыто сказала что-то такое о них. — Это поступок, достойный настоящей дружбы, и я правда считаю, что это заслуживает уважения, принимать друг друга со всеми недостатками и достоинствами. Она развернулась, чтобы уходить. — Но он опасен, Лили! — закричал я ей в спину. Она остановилась. — Он не причинит им вреда, поверь мне, — и в эту секунду мне почудилось, что она знает куда больше, чем я. Конечно, я не имел в виду Мародеров. Я хотел догнать ее, объяснить, однако она уже скрылась в толпе, нырнув в нее так стремительно, как ныряла, когда пыталась скрыться от Поттера. Я так и не смог найти ее снова в то утро: я напрасно прогулял три пары, шатаясь по замку в надежде подловить ее после уроков, и зря простоял весь обед в дверях Большого Зала. Она так и не пришла. Сейчас мне думается, что она догадалась обо всем еще тогда, в ту минуту, когда я рассказал ей о черном псе, которого я видел, когда бежал прочь от проклятой Гремучей Ивы. Конечно, она знала и клички этих малолетних преступников, и их патронусы, естественно, ей не составило труда связать все воедино. Я смог сделать это только спустя более пятнадцати лет. Я был зол, что она не восприняла, как я тогда думал, мои слова всерьез. Конечно, это не может служить оправданием того, что я посмел поставить ее в ряд с другими грязнокровками — все-таки она была уникальной колдуньей — однако она должна была понимать, что я никогда не думал о ней так, как сказал тогда. И в тот миг я потерял ее навсегда. Если бы я только мог все изменить! Я отлично помню ее взгляд в ту секунду. Взгляд человека, который услышал то, что ожидал, но чего так надеялся не услышать… Кажется, узнав про Темные Искусства, она сразу приравняла меня к Люциусу и его товарищам, иначе я не понимаю, почему она могла подумать, что я скажу так. Я никогда не давал ей повода. С тех пор она ни разу не улыбнулась мне. Что я мог сделать? Я не мог ни вернуть Лили, как бы я ни пытался это сделать, ни как-то повлиять на ситуацию с Люпином. Мне не к кому было идти. Потянулись длинные, бесконечные месяца пустоты и черноты. Когда в сентябре мы все вернулись в школу, я заметил, как Поттер и Петтигрю подошли к Лили, к моей Лили, здороваясь с ней, и она ответила им, легонько улыбнувшись. Когда подошел я, она поспешила скрыться прочь, затерявшись среди людей на перроне. Уверен, в тот момент Поттер торжествовал, видя, что наконец-то обошел меня. Он всегда воспринимал Лили только как трофей. Однажды в октябре мне не спалось, и я снова, как и когда-то, залез на Астрономическую Башню, глядя на полную луну, такую же безучастную, как и тогда, и на темный лес за стенами школы. Однако я увидел то, чего не ожидал: из боковой двери осторожно вылезла нелепая фигурка, в которой я без труда узнал Петтигрю, за ней показался Блэк, потом Поттер. Когда я увидел, кто замыкает процессию, клянусь, я был готов шагнуть вниз с башни… Лили куталась в теплую мантию, зябко ежась. Они остановились на минуту, должно быть разговаривая, а потом Блэк и Петтигрю развернулись, уходя в ночь. Поттер на несколько секунд замешкался, отставая от друзей, но тоже повернулся, отворачиваясь и уходя. Девушка осталась стоять около двери. Внезапно, когда проклятый гриффиндорец был уже футах в двадцати от нее, она подалась вперед, и он мгновенно остановился, резко оборачиваясь. Наверное, она что-то крикнула ему, впрочем, это я понял уже позже, потому что в ту секунду она внезапно сорвалась с места и побежала. Она налетела на Поттера, обнимая его и прижимаясь к нему, и он несколько мгновений стоял с глупо разведенными руками, а затем обнял ее в ответ. Мне показалось, что они простояли так сотню лет, но в действительности же Лили отстранилась также стремительно, как и обняла: она отодвинулась прочь, все еще держа руки на его плечах, а потом вдруг приподнялась на носочках, касаясь губами щеки мерзавца, и отскочила на несколько шагов. Я только тогда осознал, что так сильно сжал руками парапет, что совсем перестал чувствовать пальцы. Когда я снова поднял взгляд и посмотрел во двор, фигурка Поттера была уже далеко, а Лили так и стояла, кутаясь в мантию, провожая ее глазами. Признаться честно, не могу сказать, что Поттер задирал меня в школе больше, чем Блэк: они стоили друг друга, и постоянные в своей частоте и идее издевки были ничем не хуже и не лучше более редких, но более жестоких и жестких острот и пакостей второго. Однако я никогда не ненавидел Сириуса так, как я ненавидел Джеймса. И, хотя он уже много лет мертв, когда я вспоминаю то объятие у стен школы, тот поцелуй в щеку — в такие минуты меня охватывает такая злость и всеобъемлющая ненависть, что мне стоит больших усилий сдержать себя. Блэк, если подумать, всегда был тем еще подонком: он мог обидеть слабого, посмеяться над кем-то, подшутить так зло, как он подшутил тогда надо мной, едва не лишив жизни в ту лунную ночь на пятом курсе. Но Блэк никогда не скрывал этого. Показное геройство Поттера — вот что я всегда ненавидел в нем. Он был лгуном и притворщиком, легко выставляющим все в выгодном для себя свете, обычной пустышкой, и я презирал его за это. Презирал, но вместе с тем меня съедала горькая обида, потому что даже Лили в конце концов поверила ему… Став преподавателем и вернувшись в школу, я часто бродил ночью по замку, обходя анфилады и залы, кабинеты и коридоры. Ночью, когда Хогвартс был пуст, я мог полностью погрузиться в себя. По коридорам со мной ходили мои воспоминания… В отражении зеркал, в черноте дверных проемов, на изгибе лестниц — я видел картины, которые, должно быть, сохранятся со мной до конца жизни, и станут одновременно и моим проклятием, и благословением. В маленьком проходе на четвертом этаже я видел Лили совсем девчонкой, она смеялась, собирая разлетевшиеся от порыва ветра листки. На восьмом этаже она сосредоточенно осматривала стены, ища Выручай-комнату, перед входом в Большой Зал она радостно бежала от меня, дурачась, во дворике она кружилась, освещенная лунным светом… За все эти годы я ни разу не был у того дерева у озера. В полнолуния я частенько снова забирался на башню, проводя всю ночь до рассвета там. Я смотрел на лес, на безучастные, как и много лет назад, каменные стены Хогвартса, на лунную дорожку, которая выбегала из леса, и много думал. Чаще всего — о ней. Неудивительно поэтому, что однажды я увидел то, что заставило мое сердце забиться сильнее. Я слетел с башни так быстро, как только мог, и, кажется, до смерти перепугал каких-то второкурсников с Когтеврана, которые пытались остаться незамеченными, спрятавшись в нише по правую стену коридора. Мне было тогда не до них. Я снова бежал сломя голову, словно за мной снова гнался волк, и все было, как тогда: я видел узкую дорожку, черные стволы деревьев, видел звезды, которые глядели на меня зелеными огнями глазами Лили Эванс, и прохладный ветер издевательски трепал подол моей мантии, которая так же путалась под ногами, как и тогда. Я и сам не знаю, чего я хотел в этот раз. Наверное, справедливости, которая так долго заставила себя ждать… Я вломился в Визжащую Хижину как раз тогда, когда Блэк направил палочку на Уизли. Мои губы сами произнесли заклинание, разоружая его. Странно. Это было мгновение моего триумфа, мгновение, когда я владел их жизнями и судьбами, когда только от меня зависело, умрут ли они или будут жить. Грейнджер испуганно замерла в углу. Это было мгновение, когда меня стоило, когда меня нужно было бояться, я держал палочку у шеи Блэка, только вот почему он ни капли, кажется, не боялся этого? Он смотрел на меня, усмехаясь, и я снова почувствовал себя мальчишкой, чью душу и чью чувства вывернули наизнанку, надсмеявшись над самым лучшим, что было у меня. Люпин высоко вздернул подбородок, и почему-то мне почудилось, что в его взгляде было только раздражение и досада, но никак не страх. Почему? Почему они?.. Я не знаю, откуда Поттер взял палочку, однако я не успел ничего сделать, как отлетел через половину комнаты прочь, проваливаясь в тяжелую черноту. Не знаю, сколько я так пролежал. Когда я пришел в себя, вокруг никого не было, только на полу были очевидные следы борьбы, словно кто-то кого-то куда-то тащил. Я с трудом поднялся, и, припадая на правую ногу, бросился к выходу. Я не знал, что происходит и почему мальчишка напал на меня, но я знал, что сейчас он не сможет застать меня врасплох. Что сейчас… — Гарри! — услышал я пронзительный вскрик Грейнджер снаружи, и я ускорился, проскальзывая по земляному полу туннеля. Я уже видел вдалеке выход из пещеры. Поттер стоял спиной к нему, неподалеку сидел прямо на траве Уизли, рядом с ним была и девчонка, и я выскочил прочь, раздираемый на куски желанием поквитаться с ними за все то, что они сделали мне, поквитаться, как всегда я хотел с моими обидчиками, вот только… Лицо Поттера заливал лунный свет. Признаться, я никогда не любил этого мальчишку. Слишком своевольный, слишком дерзкий, слишком похожий на отца, он всегда напоминал мне о том, что я так и не смог отомстить Джеймсу Поттеру за все то, что он сделал мне и что он отобрал у меня. Кого он отобрал у меня. Этот чертов гриффиндорец — он смотрел сквозь свои дурацкие очки ее глазами, однако смеялся его голосом. Он был живым напоминанием того, что я навсегда потерял Лили, потерял неотвратимо и окончательно, а она предпочла остаться с Поттером, с этим пустоголовым павлином, который все в своей жизни делал ради бахвальства. Признаться, я ненавидел этого мальчишку так сильно, что даже не мог скрыть этого. Так сильно, как любил его мать и как ненавидел его отца, как, должно быть, и сам Джеймс Поттер ненавидел меня. И я ни секунды бы не жалел, пропади Гарри Поттер пропадом ко всем чертям. Только его лицо освещала полная луна, и я внезапно все понял. Я обернулся, и увидел желтые глаза чудовища. Оно оскалилось. Медленно, словно играя с добычей, оно приближалось, неотрывно глядя мне прямо в глаза, и вдруг я понял: зверь помнил мой запах. Запах человека, улизнувшего от него более пятнадцати лет назад. Я снова стоял лицом к лицу с ним, зная, что не успею выхватить палочку, чтобы обездвижить его. И тут я внезапно понял еще одну вещь, вещь, от которой по моей спине побежали мурашки. Я действительно мог бы еще спастись, стоит только сделать шаг вправо, открыв оборотню дорогу к Поттеру, Уизли и Грейнджер. Стоит отдать их ему, и я был бы свободен, я был бы жив. Разве я жалел бы хоть секунду, если бы их не стало? Только я был единственным, кто стоял между обреченными на смерть глупыми детьми и монстром, который жаждал крови. И у меня уже не было выбора. Я приготовился к смерти. И тут — как в глупых фильмах, на которые мы с Лили так любили ходить летом, возвращаясь в родной городок — черная тень мелькнула на фоне луны, бросаясь на волка. Пес зарычал, весь подобравшись, и волк зарычал в ответ. Они сцепились, покатившись по склону холма вниз. — Сириус! — Поттер вырвался из моих рук, бросившись вниз, вслед за исчезнувшими в темноте тварями, и я закричал что-то ему вслед, надеясь образумить, вернуть. Он уже не слышал. Конечно, я узнал эту собаку. Даже с грязной и свалявшейся шерстью, даже худую, словно скелет, я не мог не узнать ее, потому что снова была луна, Гремучая Ива, желтые глаза в темноте… Глаза. Я обмер, потому что наконец-то понял, почему меня тогда так напугал взгляд Джеймса Поттера, когда он схватил меня в холле Хогвартса, много лет назад. Он действительно не играл тогда, этот самодовольный юнец, он действительно делал то, что делал, не из-за желания славы, признания, любви — он делал это, потому что у него не было выбора. Как не было сегодня и у меня. Он заслонил меня тогда, как сегодня я заслонил собой его сына. Как Лили всегда заслоняла меня от него. И сегодня я, кажется, понял, почему так испугался его взгляда тогда. Потому что такой взгляд не может лгать. И Джеймс Поттер действительно не врал мне тогда.