Нам не поможет никто; я твой кошмар

Не поможет никто. Я твой кошмар. Джун Хо трясет крупно, руки ледяные-ледяные, стискивают подлокотники стула в попытке хоть немного облегчить боль; снова разряд. От него тело трясет еще крупнее. От него основание шеи жжет с новой силой, от него по щекам слезы и пот со лба капает. Он взгляд поднимает – не видит почти ничего, потому что никак не сфокусироваться – злит –, но фигуру различает. Она светом подсвечивается, а раскрошенное сознание проводит параллель с христианским Иисусом. Усмехаться больно. Я твой кошмар. Джун Хо тринадцать. Джун Хо снова пытается убежать – в этот раз без помощи гнилых сокамерников; Джун Хо держат за шкирку. Он держит. В медалях, в вышивках на пиджаке зелёном, с презрением на лице и чем-то другим в глазах; Джун Хо хочет уничтожить. Вырвать силой. Выжечь спичкой, ткань сжечь, его сжечь – он смотрит озлобленно и скалится. Всегда скалится. Кусается, когда запястье сжимают с особой силой; по ощущениям, оно вот-вот хрустнет. Сломается пополам, раскрошится в пепельную пыль. Царапается, когда на ухо рычат ругательства. Пинается, когда его на стол кидают – в этот раз хрустит позвоночник. Не Джун Хо. Он никогда не хрустнет, никогда не сломается – он всегда будет пытаться. Хотя бы пытаться. Эту ночь он проводит не в камере. Я твой кошмар. К горлу подступает тошнота, к вискам – очередная волна жгучей, выводящей из себя боли. Ему невозможно себя контролировать. Контроль вырвали, сломав пару зубов, и выкинули подальше – всегда вырывали; Джун Хо боится потеряться. Не в себе, себя-то он знает – в теле боится потеряться. То, что подчинять получалось лишь первые лет пять – больше нет. Изредка, только когда от лекарства оставалось лишь напоминание в виде укола, Берлин мог дотянуться. Вколоть новую дозу. Сверх нормы. Однако, что в его жизни норма? Он зажимает укол пальцем и жмурится. Тошнота снова у горла, в висках будто бы корейская война, а Сеул беспомощно удерживает бесконтрольно дергающуюся ногу. У нее в глазах сожаление, боль, она губы поджимает. Берлин отворачивается. Его снова бьет неконтролируемой, пронизывающей болью. Я твой кошмар. Ему не страшно. Перестало быть страшно после шестнадцати; как-то так просто случилось. В один момент атрофировалось после электрошоковой на стуле, когда приступ сразил сильнее прошлых. Джун Хо лежит в его ногах извернувшийся, изломанный; лежит фарфоровой куклой, разбитой в мелкие-мелкие осколки. Сначала хрустит сустав в запястье, после – коленный. И второй хрустит. Джун Хо не хрустит. Он никогда не хрустнет. Что-то в нем в очередной раз разбилось, да: может, страх. А может ненависть расцвела новой почкой. Еще одной. Внутри уже будто бы дерево, которое так хочется сжечь; Джун Хо смотрит прямо ему в глаза, а после жмурится от боли и скулит. Когда-то он молился. Больше не молится. Я твой кошмар; Забывай мое имя. Дым душит, Джун Хо кашляет, но улыбка никак не сходит с губ; адреналин заставляет руки мелко, почти незаметно подрагивать. Он ждал. Выжидал до талого, терпел, сколько мог, и много держался. Джун Хо не может не улыбаться. — Я буду скучать по этому запаху. И он искренне скучает. Не только по запаху гари, горелой плоти и металлическому привкусу на языке; он просто скучает. Скучает, лёжа на пропитанной потом койке, пока тело не подчиняется и суставы снова болезненно хрустят. Скучает, стреляя в предавших его подчиненных. Мрази. Скучает, глядя Сеул в глаза. Скучает. Слабо понимает, по чему. Я твой кошмар. Шершавые руки лезут под робу и гладят голую, влажную от пота кожу – Джун Хо рычит, а руки жмут его к полу с необычайной силой. Звук бляшки ремня слышит, звон медалей – вырвать бы их и растоптать, его растоптать –, влажный укус на холке. Он всегда "любил" его таким – сломанным и разбитым после электрошоковой "терапии". Когда он едва соображал, еще не успел начать заново себя собирать по частям и склеить; когда не мог дать отпор. Иногда без сознания. Иногда в приступе. Иногда заламывая руки так, чтобы они хрустели до сорванного вскрика. Его никогда не кормили перед электрошоком. Морили голодом день или два, чтобы терапия была удачнее – на самом деле, чтобы не было сил сопротивляться. Джун Хо панически вскакивает с кровати, хватается за пистолет под подушкой, снимает с предохранителя меньше, чем за секунду – Сеул поднимает взгляд от монитора и хмурится. Потом осознает. Вздыхает, поджимает губы. Молчит. Я твой кошмар. Не то чтобы он не старается не привязываться. Так выходит само – Берлин просто не привык доверять. Даже Профессору, хотя, ха, казалось бы – одно прошлое. Ровно до девяти лет, дальше совсем иное: параллельные прямые, которые никогда не пересекутся – это он услышал от Токио. Гугл подсказал значение. Руки начинают крупно подергиваться. Плохо. Больно. Он сжимает их под столом, на своем отражении в бокале фокусируется – дёргается плечо. Очень плохо. Очень больно. Профессор смотрит с вопросом из-под очков, а он в ответ взгляд отводит с дрогнувшей губой и вымученно улыбается. Да, конечно, подлей еще. Да, конечно, я буду добавку. Да, Хельсинки, забавная шутка. Нет, не правда – ужасная. На боли можно фокусироваться, так проще. На острой, привычной, на той, что освобождает, фокусироваться легче – он чуть не промазывает, но в вену все таки попадает. Скоро станет лучше. Запивает успокоительные пивом. Закрывает глаза. Он не умеет сражаться с кошмарами, поэтому надеется, что в эту ночь их не будет. Я твой кошмар. Берлин ставит свою жизнь на кон. Кладет всю ее, без остатка, всего себя; так проще. Так легче – когда адреналин в голову ударяет; для плана, конечно. Не только для него, он ведь не эгоист и действует на благо. Для репутации, для выполнения плана, для брата – Профессора, исправляется –, а не потому, что жизнь в риске проще и привычнее. — Приведите Ан Джун Гына! Приведите вашего северокорейского представителя, если вам дорога жизнь, — с силой утыкает дуло револьвера в чужой висок. — Дочери посола. И они привели. Какой-то частью Берлин надеялся, что ему откажут в требованиях – да, эгоистично. Знает. Больше, конечно, была надежда на соблюдение требования, чтобы план не провалился – руки все равно подрагивают. Плечо невольно дергается. Берлин жмурится, шумно вздыхает. Широкие, толстые двери открылись. Я твой кошмар. Джун Хо сглатывает, дрогло выдыхает. Я твой кошмар. Берлин прикрывается девушкой, уголки губ нервно дергаются. Я твой кошмар. Руки немеют. В желудке собирается противный, тошнотворный ком страха. Джун Хо снова сглатывает и борется за контроль тела. Он не должен дернуться. Нет права. Я твой кошмар. Берлин много раз моргает, собирается. Ком страха глотает, упирается – нет, не хрустнет. Не хрустнет! Ты моя сука навечно, внутри сети; я твой кошмар. — Давно не виделись. И улыбается.