***

      Яркие лучи весеннего солнца проникали в небольшую палату, мягко ложась на подернутые пылью поверхности. На тумбочке рядом с больничной койкой стояла стеклянная ваза с цветами, наполненная водой. В помещении отчетливо слышался аромат нарциссов. Не то чтобы Шейн любил эти цветы — он вообще не любил никакие, — но любила она.       Она была той, кто любезно оставил этот букет на тумбе. О чем речь: она была той, кто привел его сюда после очередного кутежа в салуне. Этой хрупкой девушке, которая едва свыклась с жизнью на ферме, было не все равно. Проснувшись, первой мыслью Шейна была именно эта. Зачем она это сделала? Разве он не отталкивал ее все время? Такая нелогичная, такая простая, заражающая своей улыбкой фермерша.       Шейн сжал кулаки до побеления костяшек и потянулся, чтобы размять мышцы, при этом вставать с больничной койки не спешил. Кажется, сейчас было около пяти утра. Все живое только-только просыпалось, и Шейн впервые за много месяцев позволил себе просто полежать и посмотреть в окно. Забавная птица — кажется, горихвостка — приземлилась на подоконник с обратной стороны, щебеча что-то и своей задорной песней заставляя все живое поскорее проснуться.       Как глупо.       Он криво усмехнулся, поворачиваясь на бок, к двери. И все-таки: какой смысл было ей спасать его?       «Разве я могла пройти мимо?» — в голове эхом пронеслись слова, которые она обязательно скажет в ответ. Странная… Она могла просто избегать его, как это делают все жители Пеликана. Но Шейн не мог забыть ее горящих пламенем карих глаз, в которых искрилось не то что беспокойство — настоящий страх. Страх за его жизнь.       «Ты просто идиотка, Глория», — мысленно заключил он, пытаясь поднять голову с койки. Она тут же закружилась, и Шейн рухнулся обратно на тонкую подушку. Все тело ныло тупой болью, а голова, казалось, вот-вот взорвется. Однако он не собирался проводить в этой чертовой больнице ни секунды более. Стыдно… ему было невероятно трудно признать собственный стыд перед Глорией и Харви, которые помогли ему избавиться от интоксикации прошлой ночью.       Ненависть к себе, подобно глубоким теням, вырвалась из пучин души и начала было поглощать все живое — настолько сильная, что ни трель птицы, ни аромат цветов не могли остановить сие действо. Точно по мановению волшебного жезла дверь в палату отворилась. Шейн поднял усталый взгляд темно-зеленых глаз на входящего.       — Доброе утро. Как вы себя чувствуете? — Это был местный доктор Харви, который, как и обычно, делал обход всех присутствующих в больнице. Впрочем, Шейн был единственным пациентом на данный момент. — Что-то беспокоит?       Шейн тяжело сглотнул. Дико хотелось пить. Желательно холодного. Желательно алкогольного и побольше. Но о своих желаниях он привычно умолчал и, стараясь придать голосу как можно более непринужденный тон, ответил:       — Все в порядке. Могу я уже идти домой?       Шейн все же не смог скрыть надежду в голосе, и Харви, стоящий напротив в халате и с подносом, на котором были спазмолитики, успокоительные и стакан воды, недоверчиво покосился на него.       — К сожалению, не все так просто, — осторожно начал он.       — Что это еще значит, черт возьми?! — вскипел Шейн и тут же скривился: головная боль пронзила его ослепительной вспышкой.       — Это значит, что вы могли умереть. Если бы не Глория, вы… Вы не смогли бы дожить до сегодняшнего утра. Мне необходимо провести несколько дополнительных обследований, чтобы убедиться, что вы полностью в порядке. Надеюсь на понимание. Ближе к вечеру, если все будет нормально, я отпущу вас, однако к вам будет приставлен психолог. Боюсь, ваша депрессия прогрессирует.       Харви прошел вглубь палаты и поставил поднос с лекарствами и водой на пустую прикроватную тумбу. В нос ударил противный запах медикаментов. Шейн едва сдерживался, чтобы не послать врача к чертям, а вместе с ним и проклятую Глорию, которая вмешалась в то, во что не должна была.       После всех процедур прошло примерно полчаса, но Шейн, кажется, совершенно не смирился с участью прикованного к постели больного. Он терпеть не мог, когда с ним сюсюкались, как с маленьким ребенком, и оттого был крайне рассержен и даже был готов сбежать при первой возможности. И он бы наверняка сделал это, если бы не одно но: перед его глазами все еще ясно стоял образ до смерти взволнованной Глории с ее дрожащими руками и ее слезы, стекающие по розоватым щекам.       «Она бы не хотела, чтобы я сбегал. — Случайная мысль заставила его застыть на месте. — Постойте-ка, какое мне вообще дело до того, что хотела бы эта девчонка?»       Шейн успел перекусить и почистить зубы, когда стрелка часов перевалила за девять утра. Дверь в очередной раз тихо скрипнула, но Шейн не обратил внимания. Он заставил себя поднять глаза лишь тогда, когда ощутил легкий аромат свежескошенной травы и меда. Глория…       — Ты… — выдохнул Шейн. Он почувствовал себя ничтожно маленьким, потому что терпеть не мог того факта, что она была вынуждена видеть его настолько уязвимым и слабым.       — Шейн, привет. Как ты? — она тихо зашла в палату, закрывая за собой дверь и наваливаясь на нее спиной. В ее глазах больше не было страха, только лишь заразительное спокойствие. Длинные огненно-рыжие волосы были растрепаны куда больше обычного. «Неужели она не спала?»       — Убирайся к черту. Какое право ты имеешь вмешиваться в мою жизнь?! — колкие слова вырвались быстрее, чем Шейн успел подумать. Сожаление от брошенных в сердцах слов раскаленной лавой затопило его душу. Он не мог больше терпеть ее взгляда сверху вниз. — Ты насмехаешься надо мной, да? Думаешь, раз не напивалась до смерти, то лучше меня? Достойнее? Успешнее?       Когда осознание сказанного окончательно пришло к нему в голову, Шейн зажмурился, словно от невероятной боли, и отвел взгляд в сторону.       «Ты делаешь только хуже, она же правда заботится о тебе». — Идиотский внутренний голос не давал покоя.       Но Глория лишь печально поджала губы и, вопреки всему, поступила иначе: в два шага она оказалась рядом с койкой Шейна и присела на колени прямо на пол — так, чтобы оказаться на одном с ним уровне. На ее лице была смесь тоски и понимания. Сердце Шейна дрогнуло.       — Не стоит сдерживать эмоции. Особенно гнев.       — Что ты делаешь? — испуганно пробормотал он. Непонимание того, что может произойти, нервировало гораздо сильнее, чем могло показаться на первый взгляд.       — Послушай, я ничего не думаю из того, что ты сказал. Я знаю тебя, Шейн. Знаю, как много ты на себя берешь и сколько у тебя обязанностей на самом деле. Я никогда не смотрела на тебя сверху вниз. Разве стала бы я тебя спасать, если бы ты не был мне настолько дорог? — спросила Глория и, закусив губу, коснулась ладони Шейна.       Между ними прошел легкий разряд электричества, заставивший вздрогнуть обоих. Это было такое странное, но в то же время ужасно естественное действие. Привычный жест. Словно все было на своих местах. Глория — единственная, кого видел перед собой Шейн последние несколько месяцев. Она заполнила его мысли, одурманила и загипнотизировала. Но он не верил ей. По крайней мере пытался убедить себя в этом. Просто не мог понять, как такая красавица могла заинтересоваться неудачником, работающим в ДжоджаМарте.       Глория не лукавила, когда говорила о том, что чувствует. Она прекрасно помнила, как в свой первый год пребывания в Пеликане потеряла сознание в шахте. Шейн был тем, кто нашел ее, кто привел ее в чувства и дождался, пока она придет в себя, прежде чем испариться. В тот момент Глория еще не знала, что ее спасителем оказался Шейн. Она узнала об этом случайно, подслушав сплетни в салуне о «новенькой фермерше и хмуром одиночке».       Была уже полночь, когда салун закрылся. В тот вечер Шейн не мог заставить себя выпить больше четырех кружек пива. В общем, будучи лишь слегка в опьяненном состоянии, он не спешил на ранчо. Ноги сами несли его к северу от города, в сторону некогда заброшенной шахты. Он знал, что Глория частенько проводила время там. Знал, но все равно шел по наитию вперед, пока не оказался рядом со входом. Там-то он и заметил фермершу, которая уже была без сознания от усталости.       «Она слишком сильно старается быть идеальной во всем. Моя полная противоположность».       Шейн боролся с противоречивыми чувствами около пяти бесконечно долгих секунд, пока наконец не решил потащить ее на себе к ее дому. Вместо смертельно тяжелых мыслей, как обычно бывает после выпивки, Шейн чувствовал легкое алкогольное забытье — все мысли как будто выстроились в стройный ряд и текли подобно звонкому ручью. Необычное ощущение. Притащив Глорию к ее дому, он хотел было так и оставить ее лежать на крыльце, но она внезапно слабо сжала его синюю кофту пальцами и выдохнула:       — Пожалуйста, не оставляй меня…       Шейн замер. Было непонятно, к кому обращалась Глория в тот момент. Кто ей снился? Видела ли она там Шейна, или это был совершенно другой человек?       Легкий ночной ветер обдувал его лицо. Влага от девичьих слез на плече уже практически не ощущалась. Шейн все же оставил ее на кровати и ушел, а затем завалился к себе домой и утонул в небытии, на следующий день отчего-то не найдя сил даже на то, чтобы пойти в салун. Он знал, что, возможно, Глория уже в курсе, кто был ее тайным спасителем в ту ночь в шахте. И он был уверен, что девчонка захочет как-то отблагодарить его, оттого старался больше не попадаться ей на глаза.       Но Глория не была бы Глорией, если бы не добивалась своего. Раз за разом она приходила в салун или ДжоджаМарт — прямо на его работу, — чтобы подарить перечные бомбочки. Она знала, что делает. В конце концов, это было его любимое блюдо. Так проходили недели: Глория была на каждом шагу, такая добрая и веселая, приветливая и милая. И всегда с подарком. Если сначала Шейн сторонился ее и не выказывал доверия, то спустя время… раскололся, позволил странному теплу пробраться в свое сердце. Она сумела растопить кристальную ледышку в его груди…       Поэтому сейчас, в больнице, он чувствовал себя последним подонком.       — Тогда зачем? Зачем все это? Зачем тебе спасать меня — никчемного пьяницу, отвергающего любые попытки сблизиться? — все же решился спросить он, заглядывая в лучистые глаза напротив.       Глория слегка поглаживала его руку — скорее интуитивно, чем специально.       — Потому что… ты мне небезразличен, — прошептала она и улыбнулась.       Эта чертова улыбка! Ради нее Шейн был готов на все.       Он вспомнил, как несколькими неделями ранее они проводили время вдвоем, на причале у реки. Там Глория впервые раскрылась с иной стороны и рассказала ему то, о чем — по ее словам — не могла поделиться с другими. Тяжелое детство, гибель обоих родителей. Затем неудачное замужество и никчемная работа… Ферма — ее отдушина. После смерти любимого дедушки она осталась одна — так ей показалось поначалу. Но с каждым днем, проведенным в Пеликане, она понимала: здесь она нашла новую семью. И собирается построить свою.       — Вот, выпей, — услышав тогда все это, произнес Шейн и протянул банку пива. Только так он умел выражать свою поддержку.       Глория хмыкнула, взяла пиво и залпом осушила банку.       — Неплохо. А ты умеешь пить! — присвистнул Шейн, а затем перевел взгляд на спокойную речку. Под покровом ночи она казалась волшебным зеркалом, отражающим истинные желания каждого, кто находится на этом небольшом клочке земли, оторванном от остального мира. Прямо сейчас Шейн хотел, чтобы время застыло, — настолько чудесным был этот момент.       — Еще бы, — хмыкнула Глория, болтая голыми ногами и рассекая ими водную гладь. Звук плеска эхом раздался по небольшой полянке и вновь нырнул в воду. — А ты действительно не такой уж неприятный, как о тебе говорят.       Шейн удивленно посмотрел на нее, делая очередной глоток. Где-то неподалеку ветер колыхал верхушки деревьев.       — Да-да! Они все ошибаются. Ты хороший человек, и я рада, что могу узнавать тебя лучше. Так же, как и ты меня, — искренне поделилась Глория.       Шейн молчал, не зная, что сказать. С ним всегда было такое, когда эмоций становилось слишком много и они никак не могли найти выход.       — Ну, спасибо за вечер! Мне пора, уже довольно поздно, — сказала Глория напоследок, сладко потянувшись. Легкая льняная футболка задралась, и Шейн мог заметить ее оголенную кожу. Смутившись, он отвел глаза и понадеялся, что это осталось незамеченным.       Он не сказал тогда Глории то, что следовало, и убедил себя в том, что ей ничего не стоило поведать историю о себе каждому встречному. Она ведь была такой открытой, не то что он. Глория могла найти общий язык с каждым. Так с чего это Шейн решил, что он один такой особенный? Таким образом очередная попытка стать ближе не увенчалась успехом…       И сейчас, сидя на полу в тускло освещенной солнцем палате, Глория пыталась доказать обратное.       Она вполне отдавала себе отчет в своих действиях, когда наклонилась и накрыла губы Шейна своими, хватая руками ткань больничной рубашки. Словно это было ее единственным главным и неопровержимым доказательством его неправоты. Легкое прикосновение, такое же нежное и невесомое, как сама весна. Шейн не шевелился, не размыкал собственных губ несколько секунд. Тихий, отчаянный поцелуй начался быстро и так же стремительно прервался. Глория медленно отстранилась.       Шейн стеклянными глазами смотрел на то, как меняется цвет лица фермерши. Оно заметно покраснело — особенно в области щек и шеи.       — Глория… — хрипло произнес Шейн.       «Какого черта это вообще было?» — подумал он.       — Извини, я… Я подумала, что слова здесь не помогут. Ты был против?       Алый румянец и блестящие глаза, как оказалось, чудесно ей шли, и Шейну вдруг нестерпимо захотелось увидеть больше. Этот прелестный оттенок кожи он видел в своих снах, хоть не признался бы в этом даже под дулом пистолета.       — Против ли я?.. Хах.       Он схватил ее руку и потянул на себя так, что Глория не удержала равновесия и упала прямо на него. Шейн прижал ее тело к себе и впился в алые губы, словно изголодавшийся зверь, заставив Глорию судорожно всхлипнуть и крепче схватить пальцами ткань его одежды. Шейн целовал напористо, с чувством, он нуждался в ней как в воздухе, и Глория с таким же упоением отвечала ему, ощущая, как щетина слегка царапает кожу.       Он схватил ее за волосы и, натянув их на кулак, заставил Глорию зажмуриться и зашипеть.       — Ты специально притворялась невинной овечкой? — прошептал он ей на ухо, отчего ее тело покрылось мурашками.       Вместо ответа Глория вновь потянулась к его губам, захватывая нижнюю и слегка кусая ее, заставляя Шейна рвано выдохнуть. Он уже собирался продолжить, но Глория неожиданно отстранилась.       — Побудь со мной немного, — сдавленно прошептал Шейн, опьяненный девичьей лаской нежных губ и рук. Честно говоря, он сам не узнал собственный голос, настолько чужим тот казался. — Ты нужна мне прямо сейчас.       — Нас могут услышать. Харви зайдет с минуты на минуту, — сказала она, проводя пальцами от его шее и вниз, к ключицам. Она тяжело дышала, и факт того, что Шейн возбужден не меньше ее, не делал ситуацию проще. — Я правда рада, что тебе стало лучше. Пожалуйста, не пугай нас всех так. Мы справимся со всем вместе, Шейн. Чего бы мне это ни стоило — я буду рядом всегда. Обещаю. А пока… тебе следует отдохнуть, и вечером ты сможешь отправиться домой. Точнее, мы отправимся домой. Не хочу тебя оставлять… Не сегодня ночью.       Шейн кивнул: она была права. Глория поцеловала его напоследок и слезла с него, выходя из палаты. Перед этим она вновь взглянула на него и меланхолично улыбнулась, а затем закрыла за собой дверь.       «Она еще вернется. Она дала обещание».       Это странное утро с ароматом свежескошенной травы, меда и нарциссов Шейн не забудет никогда в своей жизни. В голове все еще звучало признание Глории — такое искрометное, почти эфемерное, но искреннее. Такое же чистое, как сама она. Подобно фее, разбавляющей его серые будни, добавляющей красок в вечно унылую рутину. Подобно смерчу, Глория поделила его существование на до и после, и Шейн впервые за столько лет почувствовал нестерпимую тягу к жизни. За такой короткий промежуток времени она стала его любимым антидепрессантом. «Я люблю тебя, Глория. Больше всего на свете». — Он надеялся, что когда-то сможет произнести эти слова, стоя прямо перед ней.