☀️

—Не пускайте никого на площадь, я со всем разберусь. — Феликс в иступлённой решимости двинул по направлению к лестнице, потянув за собой Франца. Тот едва поспевал за ним. Его руку крепко, даже слишком крепко, сжимала большая и сильная рука в белой перчатке. мелькало яркими пятнами, пол проваливался из-под ног, но боязно не было. Его король даже не был зол. Сегодня утром он, собираясь на работу, размышлял о том, как всё переменилось в Фелиции, и о том, как стойко приспособились к этому граждане. И его тогда удивило, насколько неизменной оставалась его собственная жизнь. Жизнь, бывшая со дня его появления всецело подчинённой Феликсу. Точнее, как ему теперь часто приходилось исправлять себя: Феликсу Первому. Несмотря на всё, что ему пришлось вынести, он всё ещё был тем, кем был создан быть — судьба была к нему благосклонна. Ему казалось теперь, что эти мысли могли быть свидетельством неуловимых, но уже давно идущих перемен. Феликс вёл его по улице, сам ступая резкими, размашистыми шагами. Люди расступались перед ними задолго до того, как они проходили, ничего не говоря, и даже будто замолкая при их приближении, только натужно улыбаясь, чего уже совсем нельзя было бы представить раньше. Они стремительно проносились по ярко освещённым искусственным солнцем оранжево-жёлтым улицам в казавшейся абсолютной тишине, слыша только как шелестит кипельно-белый пиджак Феликса, накинутый на плечи. Он смотрел вперёд, не оборачиваясь. Что-то каждую секунду происходило, как вокруг, так и внутри него, но на поверхности он ничего не чувствовал. Осознание начинало покалывать мелкими иголочками, но это не важно. В голове только одна мысль: решить проблему. Что бы это ни было. Что бы это ни было. Франц всё боязливо и как-то потерянно озирался, словно видел Фелицию в первый раз. Солнечный свет, тёплый, ласкающий его плечи, всё сменялся на прохладную тень и обратно, но даже эти приятные ощущения сейчас вызывали в нём тревогу. Он улыбался, потому что ему улыбались в ответ, но выражения лиц были совершенно нечитаемыми. Быть может, они давно уже ненавидят его, и желают ему смерти. Но уже поздно что-то менять. С самого начала было поздно. Мертвец висел так, что непременно был первым, что выхватывал взор. Его тень, чернеющая острой отметиной на вымощенным ярко-жёлтой плиткой главной площади, напоминала стрелку солнечных часов. Бесполезных солнечных часов, ведь искусственное солнце Фелиции всегда было в зените. Голова покойника была склонена набок, и его синюшное лицо, уродливое, искривлённое карикатурной гримасой наслаждения, смотрело мутными, широко раскрытыми глазами прямо на него. Его жёлтые вьющиеся волосы… Францу стало казаться, что он сейчас потеряет сознание. Он отступил в тень, туда, где он не был бы под вездесущими солнечными лучами, в глазах стало темнеть, и в бликах проявлялась увиденная им картина, становящаяся всё ужаснее с каждым припоминанием. Нет, нет, нет, он был готов поклясться, это лицо ничем, абсолютно ничем не отличалось от тех, которые он видел сегодня с самого утра. Все улицы были полны мёртвых людей. Только почему-то он был уверен, что у этого улыбка была настоящей. Тут ещё более страшная мысль посетила его в ту же секунду: ведь он улыбался, чтобы его не забрали, не успели остановить. Он вдруг совершенно ясно представил, как этот человек в лучах начинающего разгораться электрического Фелицийского солнца, замер, скрытый высоко в ветвях дерева с петлёй на шее, отсчитывая секунды до прыжка. Мог ли он позволить себе хоть в эти мгновения не улыбаться, или, быть может, его право умереть без улыбки у него отобрали его собственные мышцы лица, предательски застыв? Франц уже, хотя никогда и никому не признался бы в этом, иногда грешным делом подумывал так про своего правителя, улыбка которого, очевидно на нервной почве, превратилась в искажённую гримасу. С этого, как он потом припомнил, всё и началось. И словно этого было мало, она всегда сохранялась неизменной. Всегда. Франц в последние недели начинал заранее нервничать, когда правитель приглашал его отужинать вместе с ним, что всегда было его особенной привилегией. Порядка сорока минут смотреть на то, как нечто, бывшее ранее Феликсом, с оскалом безумца и широко раскрытыми глазами в полной тишине поглощает становишийся всё приторней и приторней ужин было выше его сил. Мысли Феликса, в первую секунду, метнувшиеся к отчаянью и тут же отвращённые острой душевной болью теперь занимало дерево. Откуда оно тут, такое высокое? А много ли ещё в Фелиции таких деревьев, которые так и кричат тёмным, не понимающим своего счастья людям: "Давай же, прерви свою жизнь, ведь это избавит тебя от всех твоих проблем!" — или почему там люди обычно убивают себя в реальном мире? Феликс не мог представить какого это. Но всё же, зрелище вызывало в нём странные, противоречивые чувства, где-то глубоко внутри. Перестать смотреть. Перестать. Но он смотрел, как теперь смотрел на солнце — не щурясь, словно в доказательство того, что он в силах вынести собственное величие. Начавшая подниматься в нём жалость тотчас же перекрылась злобой. Почему здесь? Почему так? Неужели не было другого места? Стены словно бы конфетных домов, построенные руками его подданных, и их же руками поддерживаемых в порядке, всегда яркие, и этот отвратительный силуэт…он казался ему зияющей дырой на теле Фелиции, словно пока он не исчезнет, не будет больше ничего хорошего и прекрасного. Прямо на главной площади, чтобы только всё испортить, опорочить. Насмешка. Снова. Он сделал это только для того, чтобы опорочить его честь, разозлить его, оскорбить. Но Феликс больше не ведётся.