Зарождение чувств

Натаниэль проводил почти всё свободное время в столовой, наблюдая за происходящим вне школьных стен и зарисовывая самые интересные моменты в своем альбоме. Штрихи угольного карандаша ложились ровными линиями на лист цвета слоновой кости, запечатляя стаю уток в небе, белку, скачущую по массивным ветвям дерева или даже романтичную парочку, расположившуюся в кафе по соседству. Он сидел в тишине, изредка разбавляя собственное одиночество музыкой в массивных наушниках или горячим чайным напитком со свежим круассаном. Выпечку он не любил, но ее запах буквально сводил иллюстратора с ума, заставляя воображение работать на максимум своих возможностей. Быть может, всё дело в том, что Маринетт вечно пахла выпечкой и мукой, а он любил Маринетт. Раньше. После того, как она разбила ему сердце, чувства угасли, но теплые воспоминания о прежних эмоциях при одном только взгляде на нее всё также грели его сердце какой-то немыслимой тоской. Натаниэль изредка втайне рисовал Маринетт после своей акуматизации, но иллюстрации, изображающие одноклассницу, больше не казались такими безупречными. Мазки акварели ложились на бумагу кляксами и неказистыми пятнами, а линии набросков больше не казались такими живыми. Будто бы девушка на его иллюстрациях — лишь статуя, бесчувственная и холодная. Отложив карандаш, юноша устало выдохнул. Муза покинула его, оставив на душе лишь тоску. Откинувшись на спинку стула, он прильнул щекой к своей ладони, окинув взглядом школьный двор. Что-то изменилось. Натаниэль невольно напрягся, вглядевшись в привычные лица. Одно из них было художнику совершенно незнакомо. То была девушка, прекрасная, как распустившийся в снегу цветок. Волосы ее будто тонкие колосья ржи качались на ветру, отзываясь движением на каждый ее шаг. Грациозная леди двигалась так плавно и легко, словно лебедь плыл по воде. А глаза! Ах, эти глаза цвета грозового неба — серые, глубокие и характерные. Всё в ней было безупречно — от движений и внешности до манер и речи. Особого шарма ее нежному, но вместе с тем стойкому и уверенному образу добавляли механические протезы, заменяющие ноги. Натаниэль разглядел в ней хрустальный цветок — прекрасный, долговечный, но одновременно с тем невозможно хрупкий. Один скол грозит гибелью искусственно созданному идеальному цветку. И этих сколов на душе Сублим было немало. Время шло. Ежедневно новые эскизы ложились на страницы его альбома. Иллюстрации буквально оживали под его пальцами, запечатляя картины реальности, подчеркнутые его бурным воображением. Юноша наблюдал за новой одноклассницей. Сначала очень осторожно, издали, а затем осмелился подходить всё ближе и ближе. — Кто этот юноша? — во время одной из перемен Сублим подошла к Маринетт, задав насущный вопрос. Не заметить пристальный взгляд Натаниэля было просто невозможно. — Нэйтан? — уточнила Дюпен-Чен, глянув через плечо на парня, чиркающего что-то в блокноте в дальнем углу кабинета. — Ох, Натаниэль, да, — Маринетт смущенно отвела взгляд. — Он очень нелюдим и робок, но при том отзывчив и добр. Если тебе понадобится помощь… — Кажется, я ему нравлюсь, — прервала тираду подруги Сублим, переводя взгляд на учебники в своих руках. — Что? — Маринетт ошарашенно приоткрыла рот, вскинув брови. Прямолинейность новой знакомой раз за разом ударяла по ней, выбивая всю почву из-под ног. — С чего ты?.. — Он постоянно смотрит на меня. Ходит следом повсюду и что-то записывает. — Ах, он рисует, наверное… — Рисует? Сублим покосилась на подростка, замершего над своим альбомом. Что-то в его последнем рисунке было не так — лишняя линия, но какая? Натаниэль никак не мог понять. — Если хочешь, я могу вас познакомить, — нерешительно пробормотала Дюпен-Чен, наблюдая за сосредоточенной подругой. — Нет, всё в порядке, я сама, — та по-доброму усмехнулась, похлопав девушку по плечу, и направилась по лестнице вверх. Натаниэль моментально отвлекся от рисования и привычно попытался захлопнуть скетчбук, но протянутая в приветственном жесте ладонь не позволила ему этого сделать. — Можно взглянуть? Натаниэль завороженно кивнул. Он наблюдал за тем, как изящные пальцы ловко подхватывают его альбом, бережно перелистывая его тонкие страницы, пропитанные переживаниями и желаниями юного художника. За тем, как тонкие губы, влажные и аккуратные, складываются в улыбке каждый раз, когда девушка касается чужих эмоций. За тем, как тучи в ее глазах рассеиваются, оставляя после себя только ясное рассветное небо имперского синего цвета. Наконец последний заполненный лист являет свое содержание: задумчивая Сублим, покусывая кончик карандаша, внимательно слушает урок мадам Менделеевой. — У тебя настоящий талант, — ласково произнесла Сублим, робко касаясь очерченных линий, боясь смазать карандаш, — все наброски будто живые. Ты рисуешь прямо в процессе или после, по памяти? Натаниэль сморгнул наваждение, спрятав красные щеки за волосами. — Когда как. Стараюсь рисовать в моменте. Так эмоции от рисования ярче. — Если хочешь, — Сублим передала ему блокнот, и Натаниэль, протянув к нему руку, невольно коснулся девичьих пальцев, — приходи после занятий на стадион. В четыре у меня тренировка. Буду рада тебя видеть. — Да, — голос прозвучал непривычно громко, и Натаниэль, зардевшись, отвел взгляд, — да, я приду. Спасибо. — До встречи. Проводив удаляющуюся фигуру мечтальным взглядом, Натаниэль только шумно выдохнул, прижимая к груди блокнот, что являлся отражением его души. — Безупречная, — прошептал он, не подозревая еще, что вечером этого же дня завершит альбом новыми иллюстрациями, изображающими историю выдающейся параспортсменки в образе новой супергероини.