Глава 18. Затишье

      — Гермиона, просыпайся! — звонкий голос матери вырвал Гермиону из беспокойного сна. — Завтрак уже на столе, а мы с папой ужасно торопимся на работу! Гермиона с усилием оторвала голову от подушки, прогоняя остатки сна. Мама, как всегда, выглядела безупречно собранной: её костюм был идеально выглажен, а пышные каштановые волосы были туго стянуты в высокий хвост, и ни один локон даже не думал выбиваться из строгой причёски. О таком Гермиона могла только мечтать — мама никогда не делилась секретом такой укладки. Присев на край кровати, мать мягко спросила: — Сегодня вечером у нас ужин у доктора Пикфорд. Пойдешь с нами? — Нет, мам, пожалуй, останусь дома, — тихо ответила Гермиона. Сара чуть нахмурилась, вглядываясь в лицо дочери. — Ты уже неделю не выходишь из дома, разве что в книжный и обратно, — осторожно заметила она. — Скажи, ничего не случилось? — Всё хорошо, честно. — ответила Гермиона, слабо улыбнувшись. — Просто хочется отоспаться. — Ну ладно… — вздохнула мама. Она наклонилась и легонько поцеловала дочь в макушку. — Только не проволяйся весь день в постели, хорошо? Она улыбнулась и направилась к выходу. Как только дверь закрылась, в образовавшуюся щель просочился рыжий комок шерсти — котик радостно мяукнул и ловко запрыгнул на кровать, уткнувшись в ноги хозяйки. — Ох, Глотик, если я сейчас не встану, кто же тебя накормит? — пробормотала Гермиона и, подхватив кота на руки, неохотно вылезла из кровати, натягивая пушистые тапочки. На нижнем этаже хлопнула входная дверь, и сквозь окно Гермиона увидела, как родительский автомобиль выезжает с подъездной дорожки. Спустившись по ступенькам, она заметила, что в гостиной, как всегда, работал телевизор — с экрана ведущая бодро рассказывала, как приготовить идеальную овсянку для заряда энергии на весь день. Гермиона подошла и нажала кнопку выключения. Родители постоянно забывали выключать телевизор. Не от рассеянности — просто из-за вечной спешки. Усталость, работа, суета… Семья Грейнджеров жила в тихом живописном пригороде Лондона — в уютном двухэтажном доме с пятью спальнями, аккуратным садом перед фасадом и старой ивой, которая склонялась над забором. На первый взгляд — воплощение респектабельной английской мечты. На второй — становилось понятно, что мечта эта съедала почти всю зарплату обоих родителей. Из пяти комнат чаще всего использовались только две — спальня родителей и спальня Гермионы. Остальные стояли почти пустыми. Одна, с кроватью и тумбочкой, служила для редких гостей отца. Вторая, самая светлая, была отдана под библиотеку и кабинет: там стояли стеллажи с книгами по стоматологии, медицинские справочники и письменный стол, за которым Гермиона иногда делала уроки в детстве. А третья комната, когда-то принадлежавшая бабушке с дедушкой со стороны отца, постепенно превратилась в склад ненужных вещей. Там пылился старый детский велосипед Гермионы, коробки с журналами и папки с историей болезней пациентов — их сберёг с педантичной заботой отец. — А вдруг когда-нибудь возникнет уникальный медицинский случай! — вечно оправдывался он, когда мать в один из своих редких выходных бралась за генеральную уборку в этой комнате. Рон однажды сказал, что ни Гарри, ни Гермиона никогда не поймут его семью, потому что никогда не жили в бедности. Она тогда промолчала, но понимала куда больше, чем казалось со стороны. Сейчас её семья действительно жила в достатке — не в роскоши, нет, но в стабильности, когда можно не думать о том, хватит ли денег на еду до следующей зарплаты. Но так было не всегда. Когда Сара встретила Роберта, он был бедным студентом медицинской школы. Нищим настолько, что иногда пропускал обед, потому что не мог позволить себе даже дешёвый сэндвич из университетской столовой. Он ходил в одном и том же пальто уже лет пять и не мог сводить девушку на ужин — вместо этого они гуляли по парку, пили чай из термоса, который Сара приносила с собой, и говорили о будущем. — Когда я стану врачом, — мечтал Роберт, глядя на звёзды, — я куплю тебе самое дорогое кольцо. — Брось, я не хочу этого, — отвечала Сара, улыбаясь и пряча замёрзшие руки в карманы его пальто. — Я хочу, чтобы мы просто были вместе и всё. Она, дочка состоятельных адвокатов, привыкшая к обедам в ресторанах и летним каникулам во Франции, выбрала его — тихого, умного, доброго парня из простой семьи, у которого за душой не было ни гроша. Её семья такой выбор не одобрила. Вскоре родители выгнали Сару из дома, надеясь вразумить её и склонить к браку с перспективным молодым человеком, сыном высокопоставленного чиновника. Но Сара не передумала. Когда Гермиона узнала эту историю, она долго не могла уснуть. Она лежала в своей комнате, смотрела в потолок и пыталась представить испуганную маму, стоящую на пороге родительского дома с одним чемоданом в руке. Она не знала, куда идти. Она знала только, что ей нужно к нему — к единственному человеку в этом мире, который не отвернётся от неё. И откуда у неё было столько мужества и уверенности в отце? Родители снимали маленькую комнатушку в доме на окраине Лондона и работали допоздна в университетском кафе: Сара мыла посуду, Роберт разносил напитки. Однокурсники Роберта иногда заглядывали в кафе, видели их за стойкой, переглядывались и усмехались. Жизнь начала налаживаться только после переезда родителей Роберта в Лондон. Когда Гермионе исполнилось пять, он, наконец, получил постоянную работу, и семья сняла двухкомнатную квартиру. А уже когда Сара вернулась из декрета и устроилась на работу в ту же клинику, что и муж, — сначала на полставки, потом на полный день, — денег стало чуть больше. Чуть‑чуть. Они начали откладывать, и спустя пару лет семейство Грейнджеров перебралось в тот самый дом, где теперь и жили. Гермиона хорошо помнила то бедное детство, когда в детском саду над ней смеялись за «скучную одежду» — аккуратные, но простые платья из скромных материалов, сшитые заботливыми руками бабушки Джин. А ещё она прекрасно помнила того самого белого зайчика, сделанного бабушкой вручную и подаренного в первый учебный день. Гермиона носила зайца с собой каждый день в ранце. Это было что‑то вроде её оберега. Но дети могут быть очень жестокими. — Смотрите, у нашей тихони Грейнджер наконец появился друг! — раздалось однажды на перемене, когда Барбара Милн, одноклассница с маникюром и розовой помадой, вытащила игрушку из её сумки. Она рассмеялась своей противной, натренированной в зеркале улыбкой и, вытащив что-то ярко-розовое из кармана, начала «декорировать» мордочку зайца. — Жалко, что он даже не улыбается! Ну ничего — мы это исправим, — сказала Барбара, размазывая по ткани жирную помаду. Эта сцена врезалась Гермионе в память навсегда. Она не плакала. Просто стояла, сжав кулаки, и молчала, глядя, как на её зайца чьей-то глупостью и злобой накладываются жирные розовые мазки. После школы она молча шла домой, сжимая игрушку в руках. Когда, открыв дверь, Гермиона увидела, что мать сидит на кухне с красными глазами, она уже знала, что случилось. Бабушка умерла. Гермиона пыталась изо всех сил оттереть помаду с белоснежного зайца до поздней ночи с помощью щётки и мыла. Только вместо чистоты были испачканные руки, ожоги от моющего средства и порезанные в кровь пальцы. С тех пор она поклялась себе: никогда больше не молчать, если происходит что‑то несправедливое. Ещё она думала, что, если станет умной, то сможет всех переубедить и завоюет уважение. Пожалуй, только в Хогвартсе она поняла, что это совершенно не так. — Ну что, чем займёмся сегодня? — проговорила Гермиона, устроившись в тени беседки на заднем дворе. Рядом с ней зевнул и улёгся Живоглот. Июль щедро укрывал всё своим тяжёлым жаром — воздух был плотным, как горячее одеяло, и даже ветер не шевелил листвы. Гермиона сняла резинку с волос, позволив им свободно рассыпаться по плечам, и посмотрела на свой дом — знакомый, родной, и в то же время такой тихий, слишком тихий после всего, что довелось пережить в этом году. Прошло уже семь дней с тех пор, как она вернулась из Хогвартса. Неразобранный чемодан с книгами, всеми конспектами и палочкой так и стоял у стены в её комнате. Впервые за всё время учёбы у Гермионы не возникло ни малейшего желания взяться за летние задания. После лабиринта — и после того, что случилось внутри него — никто из друзей вслух не обсуждал случившееся. Ни Рон, ни Гермиона не стали торопить Гарри с рассказами. Они ждали. Он поделится, когда будет готов. И всё же память возвращалась к тому вечеру снова и снова. Гермиона не была близко знакома с Седриком Диггори. Поздоровалась с ним всего один раз — на Чемпионате мира по квиддичу, когда они пересеклись с его отцом. Но его тело… неподвижное, безжизненное в траве у края лабиринта… оно стояло перед глазами до сих пор. Она, Рон, миссис Уизли и Билл были одними из первых, кто оказался у входа в лабиринт, когда с трибун донёсся отчаянный крик Гарри. И потом — долгие минуты неизвестности, когда лже-Грюм увёл Гарри, а их никто не пускал в больничное крыло. Тогда у Гермионы внутри всё оборвалось: а вдруг Гарри тоже погибнет? Можно ли сказать, что всё обошлось? Волдеморт вернулся — это были слова, от которых в буквальном смысле холодом сдавливало грудь. Дамблдор, Снейп, профессор Макгонагалл — все подтвердили рассказ Гарри. Грюм оказался вовсе не Грюмом, а сыном Барти Крауча. Но министр магии, Корнелиус Фадж, отмахнулся. Он не захотел верить. А когда Крауч-младший был пойман, Фадж первым делом послал к нему дементоров. Гермиона до сих пор помнила, как в её голове вибрировало одно и то же: он убивает свидетеля, прежде чем все узнают, что в магическом мире снова стало по-настоящему опасно. Громкое жужжание у уха вырвало Гермиону из мыслей. Живоглот с шипением попытался прыгнуть на бабочку, и Гермиона краем глаза уловила, как пухлый бок кота трясётся от усилия. Она почти улыбнулась, а потом вспомнила. Перед отъездом Виктор Крам подошёл к ней, немного неуверенно пожелал хорошего лета и протянул клочок пергамента со своим адресом. Она положила его в сумку и с тех пор ни разу не смотрела на него. Гермиона резко поднялась, спугнув кота, и направилась в дом. Поднявшись по лестнице и открыв чемодан, она села на пол и извлекла из сумки не только листок с болгарскими строками, но и… банку. Внутри сидело нечто зелёное и дрожащее от раздражения — а может, и от страха. Маленький жук, отзывающийся на имя Рита Скитер. Гермиона нашла её на подоконнике в Больничном крыле после третьего испытания. Без промедления поймала и упрятала в банку с крошечными отверстиями. Рона и Гарри это потрясло до глубины души, но она была довольна. — Прости, дорогуша, совсем про тебя забыла, — пробормотала Гермиона, глядя в банку. — Надеюсь, у тебя хватило времени хорошенько всё обдумать. Соглашение ведь в силе, да? Год без лжи, сплетен и грязи. Не уверена, что ты выдержишь, но, может быть, это будет ценное испытание… в духе Турнира Трёх Волшебников, — ухмыльнулась она, вновь усевшись у окна и поставив банку перед собой. Жучок замер, уцепившись за стенку, будто слушал. — Ладно. Сегодня тебя выпущу. После сытного завтрака Гермиона переоделась из пижамы в лёгкие шорты и выцветшую футболку с логотипом какого-то музыкального фестиваля, на котором никогда не была — подарок от дочки маминой подруги. Спустившись вниз с сумкой в руках, она надела кеды и вышла на крыльцо. Там её уже ждал велосипед — родители заботливо выкатили его из гаража до её приезда. Сев на седло, девушка неспешно поехала по тихим улочкам пригорода. Однообразные дома с аккуратными зелёными газонами и одинаковыми почтовыми ящиками казались вырезанными из одной книги про «идеальную жизнь». Тут жили врачи, преподаватели, служащие офисов — добропорядочные люди с расписанием и стрижкой газона по пятницам. Она свернула в знакомый парк, где проводила детство, и остановилась у дальней скамейки, почти потерянной в кустах. Привязав велосипед к перилам, взглянула по сторонам — никого. Спокойно прошла вглубь зелени, туда, где листья скрывали от взгляда прохожих, и достала банку. — Прости за задержку, Рита, — хмыкнула Гермиона и принялась отвинчивать крышку. — Надеюсь, ты хорошо обдумала своё поведение. Жук вздрогнул, замирая на мгновение, а потом расправил крылья и резко взвился вверх, исчезая в зарослях. — Вот бы крылышки ей, конечно, немного подрезать… — ухмыльнулась Гермиона, провожая журналистку взглядом. — Не сомневаюсь, что подслушала всё, что могла — особенно то, что Дамблдор говорил министру. — Грейнджер? Гермиона Грейнджер? — раздался насмешливый, неприятно знакомый голос. Гермиона вздрогнула и резко обернулась. — Барбара… Привет, — ровным тоном сказала она, с трудом сдерживаясь, чтобы не застонать вслух. — Выглядишь… мило. «Барбара Милн. Только не эта встреча». Когда Гермиона ушла учиться в Хогвартс, она надеялась, что никогда больше не увидит одноклассницу, которая испортила ей целое детство. Но вот она — вся такая же, как в памяти: острые черты лица, с выражением вечного превосходства, чуть вытянутое, крысиное лицо с розовой помадой, блестящей, словно слизь. Рыжие волосы теперь были до плеч, а на ней — вызывающе короткая джинсовая юбка и топ, больше напоминающий кусок ткани, чем одежду. Барбара держала за руку высокого парня. Приглядевшись, Гермиона узнала в нём Эндрю — своего бывшего одноклассника и первую, пусть и наивную, детскую влюблённость. Правда, те чувства пропали, как только она поняла, что он с ней общается только из-за домашки. — Мне говорили, что тебя увезли в какую-то спецшколу. Или в закрытый интернат, — с довольным видом произнесла Барбара, смерив Гермиону презрительным взглядом с ног до головы. — Знаешь, я узнала тебя сразу. Волосы по-прежнему выглядят ужасно. Ты так и не научилась за ними ухаживать? Гермиона покраснела от ярости, которая буквально пузырилась под кожей. Стиснув кулаки, она ровным голосом ответила: — Барбара, мы не виделись много лет и… давай так: мне пора. Она шагнула мимо, задевая плечом её бок, и направилась к своему велосипеду. «Если бы у меня была палочка… Хотя нет. Даже не палочка. Канареечная помадка от близнецов — вот это было бы идеально. Или хлопушка от Фреда… Они ведь не попадают под статью о несовершеннолетнем колдовстве, а результат был бы… просто волшебным…». Позади опять послышался голос Барбары: — Ну точно, школа для проблемных! Видел, как она взбесилась? Ещё бы немного — и вцепилась бы мне в волосы! Гермиона резко остановилась. Медленно развернулась и пошла обратно. — Барбара, знаешь что? — заговорила она приторно ласковым голосом, подходя ближе. — Ты оказалась права. На долю секунды лицо рыжей дёрнулось от удивления. — Я действительно учусь в очень необычной школе. И, знаешь… у нас есть правило: с теми, кто перегибает, долго не церемонятся. В первый день таких, как ты, мы целенаправленно запихиваем головой в туалет. Мои волосы шикарны только потому, что ни разу с унитазом не встречались, в отличие от твоих. Хотя… с твоим выражением лица ты и так смахиваешь на мокрую канализационную крысу. И, прежде чем Барбара успела что-либо вымолвить, Гермиона развернулась, гордо вскинув голову, и эффектно взмахнула копной волос так, что прядь угодила однокласснице в лицо. — Крыса! — закашлялась та с отвращением. — Ты мерзкая су… Гермиона не оглянулась. Она снова села на велосипед и покатила домой, чувствуя, как отпускает грусть, с которой проснулась этим утром.

***

Уже на второй неделе каникул Гермиона получила письмо от Виктора Крама. Это было неожиданностью, потому что она не оставляла ему свой адрес, но он, видимо, каким‑то образом сумел выяснить, куда именно написать. И что удивительно — он воспользовался вовсе не совой, а обычной магловской почтой. — Тебе письмо из Болгарии, — сообщил отец за завтраком, протягивая белый плотный конверт. — От некоего Виктора Крама. Кто это? Гермиона чуть не уронила тост. Она всегда с осторожностью рассказывала родителям о Хогвартсе и волшебном мире, совершенно не упоминая лишнего. О Турнире Трёх Волшебников они знали лишь по её расплывчатому описанию: «соревнование между школами, чтобы обменяться опытом и знаниями». И ни слова — про Седрика, про задания и возвращение Волдеморта. Они волновались бы слишком сильно. — Я же говорила, что на Турнире участвовали ученики из других школ… — сказала она с лёгкой улыбкой, стараясь выглядеть максимально спокойно. — Видимо, это один из них. Мы немного общались. Отодвинув тарелку, Гермиона взяла письмо и поднялась в свою комнату, перескакивая через ступени. На письменном столе, растянувшись рядом с брошенной домашней работой по нумерологии, спал Живоглот. Он чуть приоткрыл один глаз, стоило хозяйке появиться, и лениво проследил за тем, как она опустилась на кровать и развернула письмо. — Ну что, посмотрим, что ты там написал, — пробормотала Гермиона, вскрывая конверт.

«Привет, Гевмиона!

Я не получил твоего письма, поэтому решил написать первым. В Хогвартсе мы так и не смогли поговорить как следует, и мне жаль, что всё закончилось именно так. Я понял, что та статья — ложь. Гарри сам сказал мне, что между вами ничего нет. Но после инцидента с представителем вашего Министерства Каркаров запретил покидать нам корабль. Поэтому я не подошёл, когда хотел. Прости за это. Надеюсь, ты мне ответишь. Я был бы очень рад, если бы ты приехала ко мне в Болгарию этим летом.

С уважением, Виктор»

Гермиона замерла, перечитывая письмо во второй раз. Она совершенно забыла о его приглашении. Или… вытеснила? После конца учебного года в голове не осталось места ни для романтики, ни для каких-то личных впечатлений. Поездка в Болгарию? Сейчас? Когда Гарри может снова оказаться в опасности? Когда Дамблдор, скорее всего, уже что-то придумал? Нет. Это исключено. Но как отказать, чтобы не обидеть? Ведь Виктор не сделал ничего плохого. Он был добрым, внимательным, серьёзным. Во всём — даже в том, как смотрел на неё. Она долго ходила по комнате, полностью погрузившись в раздумья. Попросить совета у мамы? Придумать историю и сделать вид, что интересуется мнением «на всякий случай»? Нет. Слишком подозрительно. Её родители пока даже не знали, что она получила приглашение за границу. Гарри писать было бы нечестно — у него и без того слишком много проблем. Как и Джинни. А Рону — тем более невозможная мысль. Осталась только Анджелина. Когда-то она дала Гермионе свой адрес, говоря, что та может писать «по любому поводу». И сейчас — это и был «тот повод». Гермиона села за стол, взяла чистый лист и быстро начала писать. Она рассказала о приглашении, о том, что не может понять, как поступить правильно. Ответ пришёл к концу недели.

«Гермиона!

Надеюсь, твои каникулы проходят хоть чуточку веселее, чем мои — отец вовсю заставляет меня работать у него в конторе, и аргумент о том, что меня, возможно, ждёт превосходная карьера в магическом спорте, его мало интересует. Однако не будем о грустном. У тебя, конечно, удивительные новости! Я и не думала, что то приглашение в Болгарию — правда. Но что я тебе могу сказать — если не хочешь писать ему напрямую и ранить его чувства, то просто спихни всё на родителей — в конце концов, я думаю, что, если бы они были в курсе, всё равно не отпустили бы тебя туда одну. Кстати, я так понимаю, ты уже окончательно отшила Крама и будешь продолжать вздыхать по Рону?»

Гермиона хмыкнула. Прямой, понятный совет, без лишнего драматизма. Она и сама к этому склонялась — вежливо отказать и сослаться на родителей. Правдоподобно и без резкости. Но оставался другой, намного более сложный вопрос: будет ли она продолжать вздыхать по Рону… Она порой ловила себя на том, что общение с ним за последние месяцы стало… проще и спокойнее. Он снова дразнил Гарри, спорил с ней о сущих глупостях. Гермиона вроде бы даже перестала вслушиваться в каждую его реплику и не искала скрытого смысла. Но стоило Рону подойти чуть ближе — и весь мир как будто замирал. Время отматывалось назад — и она снова становилась маленькой девочкой, которая не понимает, почему в животе порхают бабочки, когда он задевает её рукой. Но тогда она ещё и была занята учёбой. «Вот именно, учёбой!». Гермиона встрепенулась и, написав ответ Анджелине и Виктору, принялась листать книгу про магических существ, которую купила ещё прошлым летом, когда так впечатлилась историей Винки после Чемпионата. Чтение всегда помогало ей отвлечься от любых проблем, тем более что идея освободить домашних эльфов по-прежнему не давала ей покоя.

***

Наконец-то начали приходить первые письма. Сначала — Гарри. Как и всегда, он сдержанно, но с лёгкой иронией делился подробностями своего лета с Дурслями. Впрочем, новые подробности были старыми: Дадли пил сладкую газировку по три литра в день и заявлял, что тренируется для бокса, миссис Дурсль хвалилась его достижениями, в то время как сам Дадли большую часть времени валялся, уткнувшись в приставку. Потом пришло письмо от Джинни. Она рассказывала, что почти всё свободное время проводит на заднем дворе, играя в квиддич — верность Уизли своей любимой игре никогда не вызывала сомнений. Чаще всего она упоминала Фреда и Джорджа, которые, по её словам, «вошли в какую-то сумасшедшую стадию». Близнецы практически не покидали свою комнату, занимаясь тестированием новых товаров. В один особенно удачный день они умудрились подмешать в еду Рона что-то такое, от чего его тошнило весь день. Но, кажется, миссис Уизли злилась на них гораздо больше, чем сам Рон. Письмо от Рона же было… как всегда обычным. Сдержанным, немного растерянным, временами даже милым. Он, как ни странно, поинтересовался, как у Гермионы продвигается её инициатива по защите прав домашних эльфов. «Наверное, просто выдохнул, что я не провожу лето в Болгарии», — подумала она. Рон также упомянул про Перси: тот окончательно поссорился с семьёй из-за разногласий по поводу Гарри и Министерства. Считал, будто Поттер врёт, а его родители, дескать, «ослепли от доверия». Из-за этого Перси даже съехал из Норы и теперь жил один — гордый, убеждённый и, как писала Джинни, ужасно одинокий. Виктор ответил коротко: пара строчек с извинениями, что она не сможет приехать, и заверением, что будет рад получить от неё любой ответ. Гермиона несколько раз пыталась начать писать ему письмо — доставала перо и подбирала слова, но каждый раз что-то мешало. Внезапно вспоминалось домашнее задание. Родители звали помочь разобрать вещи на чердаке. Живоглот запрыгивал к ней на колени и требовал внимания кошачьим взглядом. А иногда — она просто не знала, что ему сказать. Или хотела не лгать, но и не говорить слишком много. Так или иначе, ответ она так и не отправила. Именно тогда переписка с Анджелиной стала ей особенно важна. Из всех знакомых только она, казалось, по-настоящему понимала, каково это — жить на грани двух миров: волшебного и магловского. Быть из него, но в то же время — оставаться чужой. Анджелина делилась весёлыми историями о своём отце, магле, который очень долго не мог понять, почему у жены больше нет проблем в готовке, и как странно работает кофеварка — ломается, а потом вдруг сама починилась. Гермиона смеялась над этими письмами, но за шутками скрывалась важная тема. В одном из писем Анджелина написала, что её отец не сразу узнал, что его жена оказалась волшебницей. Более того, она училась в Хогвартсе, тоже на Гриффиндоре. Она дружила с родителями Гарри и пережила времена Первой Магической войны с Волан-де-Мортом. Но после смерти однокурсницы, которой она, как позже понял муж, явно дорожила, миссис Джонсон решила покинуть волшебный мир, порвав с ним навсегда. Она скрывала магию почти всю свою взрослую жизнь. Муж узнал, кто она на самом деле, только когда пришло письмо Анджелине — с гербом Хогвартса. Гермионе прочитать это было страшно. Не из-за того, что мистер Джонсон узнал правду. А потому что её собственным родителям правду не рассказывал никто. Профессор Макгонагалл не говорила им почти ничего, когда вручала письмо с приглашением на обучение. Маглам не полагалось знать то, что когда-то уже раскололо мир. А она… она и сама решила ничего не говорить. Зачем их пугать раньше времени? Но теперь всё выглядело иначе. Гермиона всё чаще думала о тех, кто был до неё. О поколении родителей Гарри. О маглорождённых, чья кровь вдруг считалась грязной. О матерях, пытавшихся спасти своих детей любой ценой… и не спасших. «Если Тот-кого-нельзя-называть действительно вернулся, — а она знала, что это правда, — то сколько повторится старых ошибок и сколько маглорождённых детей окажется в опасности?». А если её родители тоже окажутся в списке? Они не могут отбиваться палочкой. Они даже не поймут, какой опасности подвергаются. Она снова прятала книги по Истории магии. Теперь — не по привычке, а от страха. От ощущения, что уже знает, как выглядит начало войны, и не может ничего с этим сделать. Но и молчать вечно — не могла. Только пока. Сегодня Гермиона вновь взяла письмо от Джинни и перечитала самый конец:

«Мы все скучаем. Фред говорит, что ты слишком умная, чтобы сидеть в жару и зубрить, но я-то знаю, что ты просто переживаешь. Ты не одна. Мы рядом»

Гермиона вздохнула. Да, Уизли будут рядом, несмотря ни на что.

***

— Гермиона, твоему отцу театр не интересен даже с двумя бесплатными билетами на руках! — воскликнула мать, недовольно глядя на отца. В одной руке она держала брошюру с надписью «Много шума из ничего». — Финальный матч, понимаете ли. Как будто он там сам играет! Отец, удобно устроившийся в кресле с чашкой чая, даже не пытался скрыть блаженства. — Мы же только на прошлой неделе ходили. Опять Шекспир — ну сколько можно… Эти их кресла такие удобные, что я засыпаю минут через двадцать. — Он мечтательно уставился в пустоту, уже воображая футбольный вечер без лишних слов и дискуссий об актёрской игре. — Улыбается ещё, ты посмотри на него! — всплеснула руками мать. — А билеты, между прочим, дорогие! Мы так и не решили, кого позвать четвёртым, а теперь два и вовсе пропадут. Гермиона, молчаливо наблюдавшая за их привычной сценкой, вдруг заговорила: — Мама… Можно я приглашу с собой подругу? Оба родителя синхронно повернулись к дочери почти с одинаковыми выражениями удивления на лице. Таких инициатив от Гермионы они не слышали… ну, почти никогда. Особенно летом, когда она обычно зарывалась в книгах и конспектах. — Подругу? — уточнили они в унисон. — Ты же говорила, что Уизли заняты с квиддичем… Джинни разве не с братьями в Норе? — спросила мать, отчётливо помнившая, как Гермиона жаловалась на письма, полные рассказов о фокусах близнецов. — Не Джинни. Анджелина Джонсон. Мы немного переписываемся. Она живёт в Лондоне и, думаю, с радостью составит компанию. А её мама, скорее всего, тоже сможет пойти. Мать на мгновение задумалась, а затем кивнула: — Это даже мило. Девчачья компания — почему бы и нет. — Вот именно! Прекрасная идея — спутать мужчину с театром, а потом отпустить его с миром. — Отец с довольной улыбкой поднялся из кресла. — Вы всей вашей женской шайкой отправляйтесь на Шекспира, а я проведу шикарный вечер наедине с телевизором и пакетом чипсов. Великолепно! Он нежно потрепал дочь по щеке и направился в кабинет, напевая себе под нос что-то радостно-футбольное. Сара, с прищуром наблюдая, как муж скрывается за дверью, вздохнула и качнула головой. — Ты только посмотри на него… счастлив, как ребёнок. Что ж, мисс, ты только что спасла своего отца.

***

— Приятно познакомиться, Кэтрин, — мать вежливо поприветствовала миссис Джонсон и тепло ей улыбнулась. — Анджелина. Мать Анджелины оказалась такой же высокой и симпатичной, как и её дочь. Стройная и подтянутая, с тёмной кожей и длинными чёрными волосами, ниспадавшими до самой поясницы. Когда она улыбнулась, на её щеках появились очаровательные глубокие ямочки. Матери и дочери заняли свои места на балконе театра. Как только в зале потухли огни и занавес открылся, внимание публики целиком переключилось на пьесу. Актёры играли ярко, герои бросались остроумными репликами, и Гермиона не могла удержаться от смеха. У неё было чувство, что мир стал чуть легче, как будто можно просто смеяться и забыть хоть на вечер о тёмных мыслях, письмах и тревоге. Но, обернувшись вправо, она вдруг заметила, как по щеке Кэтрин медленно скользнула слеза. Сначала Гермиона подумала, что это от смеха. Но затем женщина быстро смахнула её платком, встала и, извинившись, поспешно вышла из ложи. Ни мама, ни Анджелина, увлечённые происходящим на сцене, не заметили этого. Гермиона чуть замешкалась и поднялась. Почти бесшумно покинула своё место следом за Кэтрин. Женщина стояла одна в узком коридоре, оперевшись на перила и глядя в темноту через большое окно. — Вам плохо? Может, мне позвать Анджелину? — мягко спросила Гермиона, приблизившись и осторожно коснувшись плеча миссис Джонсон. — Нет, не стоит, милая. Всё в порядке… Просто нахлынуло. Вспомнился Хогвартс. И моя подруга Мэри… Мы были как те самые героини комедии — всё лезли сводить в пары кого-нибудь из старших. Глупые, беспечные девчонки. — Мэри… ваша подруга? Анджелина рассказывала о ней. Она же… умерла… Кэтрин кивнула. — Мэри Макдональд. Она была удивительной. Добрая, весёлая, с искренней душой. Всегда помогала с учёбой — тащила и Поттера, и Блэка, и Люпина… Слишком светлая для того мрачного времени. Её ненавидели с самого начала — из-за происхождения, из-за силы, которую она носила в себе, из-за своей доброты, которая бесила… Пожиратели… — женщина запнулась, в голосе послышалась дрожь. — Они забрали её. Не просто убили — сломали, опозорили, стёрли личность. Только за то, кем она была. Гермионе хотелось поддержать, сказать что-то ободряющее, но вместо этого — вырвался тот вопрос, который гвоздём сидел внутри: — Мэри была из семьи маглов? Кэтрин внимательно взглянула на девушку и кивнула. — Да… Маглорождённая. Как ты. А для тех, кто поклонялся Тому-Кого-Нельзя-Называть, это было страшным грехом. Я сама не раз пыталась вразумить её: держись подальше от Ордена, от этой войны, от Дамблдора. Но Мэри не могла иначе. Она знала, что нужно сражаться. И ещё была… влюблена. — В Римуса? Профессора Люпина? — Угадала. — На лице миссис Джонсон появилась лёгкая улыбка. — Мэри вечно была влюблена в кого-то, но с ним — это было искренне. Он… понимал её. И оберегал. Но в конце — ничто уже не могло спасти. Когда Мэри погибла, я ушла. С Томасом и Анджелиной — тогда совсем малышкой — подальше от Лондона, от магии, от страха. Томас… он даже не знал всей правды. Я просто не могла. А теперь всё возвращается, Гермиона. Всё повторяется. Гарри и Дамблдор говорят правду, я это чувствую каждой клеткой. Это началось. Снова. И я боюсь. — А родители Мэри? — вырвалось у Гермионы шёпотом. — Он убил их у неё на глазах. Больше миссис Джонсон не сказала ничего. Гермиона после театра, уже лёжа в постели, долго ворочалась. Мысли то и дело возвращались к услышанному: к Мэри, к Ордену, к ужасу в голосе Кэтрин. Ночью Гермиону настигли кошмары. Во сне Драко Малфой стоял перед ней с холодной, презрительной усмешкой и снова и снова называл её «грязнокровкой», будто это было клеймом, которое он выжигал словами. Он поднимал палочку — и Гермиона чувствовала, как тело сводит от боли Круциатуса. А потом Авада Кедавра. Раз за разом. И каждый раз она просыпалась за секунду до того, как зелёная вспышка достигала её. На рассвете, едва небо посветлело за окном, она услышала стук. За шторой обнаружилась старенькая, потрёпанная сова — Эррол. Он едва держался на ногах, но упрямо сжимал в клюве небольшой, смятый конверт. Гермиона поспешно впустила его, и он с благодарным уханьем рухнул на подоконник, бессильно разбросав крылья. Письмо было от Джинни. Почерк — торопливый, как будто писалось на бегу:

«Собирай чемодан. Папа и братья заберут тебя завтра вечером.

P.S. Все делают вид, что ничего не знают, но, кажется, это как-то связано с Орденом Феникса и Дамблдором»