—

Микуни щурит левый глаз; ресницы правого подрагивают, щекоча пластик видоискателя. Указательный палец давит на кнопку затвора, останавливаясь на полпути, и размытое фиолетовое пятно приобретает человеческие черты. Мисоно, отражаясь в янтаре его глаз, напоминает хрупкую бабочку: любовно выращенный в прозрачной клетке, заключённый в черную рамку кадра, не властный над собственной судьбой. Тронешь — рассыпется, мазнув яркой пыльцой по коже. Он смотрит в объектив открыто и прямо, слегка хмуря тонкие брови, — смотрит так, будто видит и понимает. Микуни фильтрует чужую честность как грязную воду: пропускает сквозь линзы и зеркала, чтобы не отравиться. Улыбается горько и гордо. Мисоно поджимает губы, перекатывая во рту слова-пули, смешанные со слюной, и примеряется, готовясь ранить однозначно больно и потенциально смертельно. Облизывается. Микуни сжимает камеру крепче и делает шаг навстречу: так ракурс лучше. На деле — чтобы Мисоно не промахнулся. Аккуратные губы привычно кривятся; щелкает снятый предохранитель. Микуни задерживает дыхание. Мисоно подходит ближе и осторожно трогает напряженные бледные пальцы. — Пойдем домой? Холостой патрон грохочет отчаянно громко.