Чем же пахнет любовь?

Чем для вас пахнет любовь? Именно такой вопрос значился в заголовке очередного сочинения. Что может быть хуже, чем заставлять учеников описывать нечто настолько личное и сокровенное? Томас был явно не из тех людей, кто мог часами выворачивать душу наизнанку перед кем-либо. А уж писать об этом, зная, что текст прочитает не только преподаватель литературы, но и, возможно, кто-то ещё из случайных любопытных? Нет уж, увольте. Он громко фыркнул и, с явным раздражением, отодвинул злополучный листок как можно дальше. И совершенно не имело значения, что миссис Кризл снова пошла ему навстречу, дав шанс закрыть предмет дополнительными заданиями. Если бы тема была любой другой, Томас с радостью бы что-нибудь быстро нацарапал, лишь бы избавиться от этого груза. Но как можно словами описать тот неуловимый образ, который прочно застрял где-то на грани подсознания? И даже если можно, разве рискнул бы он выложить это на бумагу, зная, что кто-то может неправильно его понять или, что хуже, пожалеть? Мысли об этом были настолько тягостными, что он тяжело вздохнул, поднялся и поспешил покинуть комнату, словно мог сбежать от самого сочинения. Ноги сами собой вынесли его за пределы пансионата, и он даже не заметил, как оказался в ближайшем парке. Шелест листвы под ногами, лёгкий ветер, покачивающий ветви деревьев, — всё это создавало иллюзию уединения. Но мысли об эссе снова и снова возвращались к нему, как назойливый шепот. Чем же пахнет любовь? Томас мрачно помянул миссис Кризл и её выдумки, прогуливаясь по извилистым дорожкам. Может, для кого-то любовь пахнет цветами — свежими, утренними розами или букетом полевых маргариток. А для кого-то — ароматом выпечки на кухне, корицей и ванилью, или, может быть, горьковато-сладким запахом кофе в уютной кофейне. Но Томас? Он и сам не знал точного ответа на этот вопрос. Или, может, просто боялся дать его. Хотя, правильнее будет сказать — вспомнить о нем. Каждый раз, когда он задумывался о любви, в памяти неизбежно всплывали моменты из прошлого, будто какой-то невидимый механизм возвращал его туда снова и снова. На улице тогда стоял на удивление холодный апрель, и большинство школьников, у которых были каникулы, предпочли остаться дома, укрывшись пледами с книгами или собравшись в шумных кофейнях. Но Томасу холод не мешал. Ему нравилась такая хмурая, промозглая погода с серым небом и влажным воздухом, который пробирал до костей. А ещё такая погода нравилась Энн — его соседке и, по совместительству, подруге детства. Ей всегда и везде было жарко, а вот в пасмурные дни она буквально оживала, становясь энергичнее и ярче. Это был совершенно обычный день. Они столкнулись с утра на заднем дворе, который их семьи давно уже считали общим. Забор между их домами убрали много лет назад, и теперь просторный участок с зелёной поляной, парой раскидистых деревьев, уютной деревянной беседкой и стареньким мангалом принадлежал всем. Томас и Энн, как обычно, шутили, дурачились, придумывали очередные истории про своего вредного учителя физики, чей строгий взгляд стал источником вдохновения для множества их шуток. Всё было как всегда, пока Энн внезапно не предложила сходить в кино. — Ты же знаешь, я так долго ждала этот фильм! — почти пропела она, глядя на него своими большими голубыми глазами, полными искреннего нетерпения. Томас хотел было возразить. У него были свои планы на этот день — он собирался затащить Энн в библиотеку, где ему позволили разобрать старый склад с книгами. Томас был уверен, что среди пыльных полок можно найти что-то редкое и запретное, ведь в их время множество книг подвергались цензуре. Сам он обожал такие находки — они казались ему окном в другой мир. Но как он мог устоять перед этими глазами, которые смотрели на него с такой мольбой, будто её жизнь действительно зависела от похода в кино? Томас сдался быстро, как всегда. И вот они уже идут по практически пустынной улице. Движение и жизнь остаются где-то за стеклом маленьких магазинчиков и уютных кафе, мимо которых они проходят. Мягкий свет ламп придает витринам особую теплоту, но снаружи всё кажется тихим и холодным. По дороге они, как обычно, заходят в её любимую лавку со сладостями. Это был своего рода ритуал — взять самый горький черный шоколад, который только можно найти. Но в этот раз Энн явно решила превзойти саму себя: вместо нескольких плиток она набрала целый бумажный пакет. — Может, стоило зайти сюда уже после кино? — лениво заметил Томас, прекрасно зная, что его логика обречена. Энн чуть сощурилась, внимательно посмотрела на него, словно раздумывая, стоит ли отвечать, а потом с легкой усмешкой бросила: — Мы и после кино зайдем, Томми. Томас только закатил глаза, привыкший к её неоспоримому упрямству, и послушно забрал пакет из её рук. Сладости теперь были под его ответственностью, а значит, ему придется нести этот груз до самого конца. Они продолжили путь к кинотеатру, решив срезать дорогу через парк. Хотя, пожалуй, слово «парк» здесь звучало слишком громко. Это место больше походило на небольшой сквер: узкая полоска зелени вдоль дороги, несколько деревьев, редкие лавочки, уставшие от времени. Ничего примечательного. Но Энн любила это место. — Тут всё просто, — как-то сказала она однажды. — Без лишних завитков, без показной красоты. Только тропинка и деревья. И всё. Это… честно, что ли. Томас тогда промолчал, но теперь, идя рядом с ней и глядя, как её пальто чуть треплет ветер, он понимал, что имела в виду Энн. Сквер был таким же прямолинейным, как она сама. Узкий, но протяжённый, он словно вел их вперед, к чему-то, что ещё только должно было произойти. Кинотеатр был забит до отказа. Томас даже успел увериться, что билетов им сегодня точно не достанется. Но Энн, как обычно, каким-то чудесным образом раздобыла два билета на ближайший сеанс. Он снова удивился её способности всегда находить выход из самых безнадежных ситуаций. Иногда казалось, что мир словно специально подстраивается под её желания. Томас иногда завидовал этому, но, разумеется, никогда бы в этом не признался — ни ей, ни себе. Кинозал оказался не менее переполненным, чем вестибюль. Томас огляделся, пытаясь найти хоть немного свободного пространства, но вскоре его внимание переключилось на Энн. Она буквально светилась от радости. Её восторг был настолько заразительным, что он невольно улыбнулся и, не раздумывая, открыл плитку горького шоколада, которую нёс всё это время. Протянув её Энн, он тихо заметил: — На, только не ешь всё сразу. Но та лишь лукаво улыбнулась и, словно не слыша его слов, забрала шоколад целиком. Томас покачал головой. Типичная Энн. Фильм, судя по описанию, должен был быть полон романтики и драмы — словом, всего, что Томаса мало интересовало. Он уже мысленно приготовился к борьбе со сном, ожидая, что этот сеанс станет настоящим испытанием на терпение. Однако у жизни на это были свои планы. Фильм шёл уже минут двадцать, когда всё вдруг переменилось. Сначала это было едва заметно — лёгкий, неприятный запах, который словно проскользнул в воздухе. Томас смутился, но решил, что ему просто показалось. Никто в зале не подал виду, что что-то не так, и он снова попытался сосредоточиться на экране. Но запах становился всё более резким и едким. Затем, словно по щелчку, обстановка изменилась. Где-то сзади внезапно раздался крик — высокий, полный паники. Томас вздрогнул и обернулся, пытаясь разглядеть, что произошло. В зале поднялся ропот, люди начали переговариваться, оглядываться. И тут он заметил дым. Тонкие, сероватые струйки просачивались из-за двери кинозала, извиваясь и постепенно заполняя воздух. Шёпот и ропот в толпе быстро сменились паникой. Кто-то закричал, другие вскочили со своих мест, сбивая на ходу попкорн и напитки. Томас машинально схватил Энн за руку. — Это что, пожар? — дрожащим голосом спросила она, смотря то на него, то на дверь, из-за которой уже явно валил густой дым. — Похоже на то, — сухо ответил Томас, пытаясь сохранять спокойствие. — Нам нужно выбираться. Сейчас. Его сердце бешено колотилось, но он твёрдо держал Энн за руку, решив, что, что бы ни происходило, они выберутся вместе. Они оказались в самой настоящей давке. Узкие коридоры кинотеатра были переполнены людьми, которые в панике пытались выбраться наружу, и заволочены густым дымом, который душил и не давал ничего разглядеть. Воздух был тяжёлым и едким, от дыма нестерпимо слезились глаза, а во рту стоял неприятный металлический привкус. Томас крепко сжимал бумажный пакет с шоколадом в одной руке — тот самый, который Энн настояла взять с собой, — а в другой руке держал саму Энн, которая изо всех сил старалась не отстать. Толпа двигалась хаотично, напирая со всех сторон. Кто-то спотыкался, теряя равновесие, другие толкались, стремясь пробиться вперёд. Томас чувствовал, как его плечи и руки бьются о чужие тела, а шум вокруг, усиленный кашлем, криками и топотом, почти заглушал его собственные мысли. Дым становился всё гуще, и в какой-то момент он уже почти ничего не видел перед собой, только смутные силуэты. Внезапно где-то рядом раздался грохот. Это был оглушительный звук, словно что-то крупное рухнуло с потолка или обвалились декорации. Толпа вздрогнула и пришла в ещё большее беспокойство, люди вокруг закричали и начали двигаться быстрее, едва не переходя на бег. Томас почувствовал, как паника охватывает его самого, но он заставил себя сосредоточиться. Главное — не отпускать Энн. Но в этой неразберихе всё пошло не так. Его резко толкнули вбок, прижав к холодной стене, и он с ужасом осознал, что больше не чувствует её руки. Энн исчезла. — Энн! — закричал он, стараясь перекричать шум толпы. — Энн, ты где?! Но его голос утонул в гуле и криках людей. Дым резал горло, мешая говорить. Томас судорожно оглядывался, стараясь разглядеть её среди мелькающих силуэтов, но тщетно. Вокруг всё становилось только хуже: толпа начала сносить его вперёд, будто он был не человеком, а веткой, подхваченной потоком. — Энн! — он снова крикнул, на этот раз громче, отчаяннее, но ответа не последовало. Её нигде не было. Толпа подхватила его, как бурный поток воды, и понесла дальше, не давая ни шанса остановиться или пойти в обратном направлении. Томас чувствовал себя совершенно беспомощным, и единственное, что глухо билось в его голове, — это её имя и страх, что он больше никогда её не увидит. Уже на улице Томас потратил массу сил и времени, обыскивая каждого, заглядывая в лица людей, но всё было напрасно. Энн словно растворилась в толпе. В одной руке бесполезным грузом болтался бумажный пакет с растёкшимся, а потом снова застывшим шоколадом, который она так любила. Шоколад оставлял на бумаге тёмные липкие пятна, но это сейчас казалось таким незначительным. Томас стоял в стороне и наблюдал за хаотичным движением вокруг. Люди метались взад-вперёд, кто-то плакал, кто-то помогал другим. Воздух всё ещё был пропитан запахом гари, от которого першило в горле. Пожарные уже завершили тушение здания, и теперь, вместе с другими спасателями, разбирали обгоревшие завалы. Где-то вдалеке слышались команды и глухой лязг металла, когда спасатели поднимали упавшие конструкции, пытаясь отыскать тех, кому не посчастливилось выбраться из огненной ловушки. Томас опустился на холодную траву неподалёку от ограждения, обхватив руками колени. Его взгляд рассеянно блуждал по лицам прохожих, мимо пробегающим людям, но ни одного из них он не мог назвать знакомым. Звук сирен и отрывистые голоса сливались в странный гул, который словно существовал отдельно от него. Он не мог думать ни о чём, кроме одной мысли: где она? И тут, внезапно, в его голову пришла идея. А что, если Энн всё-таки успела выйти из здания вместе с толпой, но, не найдя его, просто пошла домой? Эта мысль, такая простая, но обнадёживающая, зажгла внутри него крошечный огонёк надежды. Томас вскочил на ноги, сердце заколотилось быстрее. Не теряя ни секунды, он бросился бежать в сторону дома, не обращая внимания на прохожих и на пакет с шоколадом, который теперь хлопал по его бедру. Его единственная мысль была о том, чтобы как можно скорее оказаться там, где Энн могла его ждать. Но дома его ждала лишь пустота. Томас замер на пороге, всматриваясь в тишину, заполнившую комнаты. Ни звука, ни движения, лишь знакомые очертания мебели и слабый запах пыли, который казался особенно заметным в тишине. Надежда, которая всего несколько минут назад так ярко горела в его груди, медленно угасла, оставив за собой горькое чувство безысходности. Вынырнув из этих воспоминаний, Томас обнаружил, что сидит на холодной деревянной лавочке в парке неподалёку от пансионата, где учился последние несколько лет. Вечер опустился на город, добавив окружающему миру ещё больше серости и тишины. События того дня, которые он так старательно пытался забыть, всплыли в его сознании с пугающей ясностью. С тех пор прошло уже несколько лет, но, закрывая глаза, он до сих пор видел перед собой беспокойную толпу, слышал оглушительные крики и чувствовал едкий запах дыма, который проникал в лёгкие, оставляя горький привкус отчаяния. Чем же пахнет любовь? Томас невольно усмехнулся, но в этой усмешке не было ни радости, ни веселья. Разве он мог написать в том злополучном сочинении, что его любовь пахнет холодными пасмурными вечерами, когда небо кажется бесконечно тяжёлым? Что она пахнет горьким чёрным шоколадом, который она всегда так любила, и невероятным восторгом, который светился в её глазах? Или что её запах смешивается с едким дымом, горечью утраты и той гнетущей пустотой, которая засела где-то глубоко внутри и никак не отпускает? Нет, он не мог. Эти слова не ложились на бумагу, как будто кто-то невидимый удерживал его руку. Они были слишком личными, слишком болезненными. Они принадлежали его воспоминаниям, его утрате, его любви, которая теперь существовала только в прошлом. Поэтому Томас, как почти прилежный ученик, напишет о чем-нибудь безобидном — о запахе цветов и кофе, сравнит это с образом какой-нибудь литературной героини и забудет это сочинение, как забывают ночной кошмар после пробуждения. Но его настоящие воспоминания останутся с ним навсегда. Они, словно вырезанные на камне, прочно отпечатались в его сознании. Томас знал, что носит их в себе, как тяжёлый, но дорогой сердцу груз. Возможно, когда-нибудь его новая любовь действительно будет пахнуть чем-то простым и обыденным — тёплым ароматом ванили или свежескошенной травой, как в придуманном наспех сочинении. Но сейчас? Сейчас этому явно ещё не время. Сейчас его любовь всё ещё хранила запах холодных ветров, горького шоколада, восторга и едкого дыма. И, как ни странно, Томас больше не хотел отпускать это чувство. Оно было частью его, пусть и болезненной, но важной.